Пятница, 24.11.2017, 15:40
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Лесное море

24)Часть вторая
Добрый совет капитана Кайматцу

- Арестованный, вы узнаете свое ружье?
  Виктор молчал.
- Каким образом в вашем мешке оказалась именная бляха японского солдата из части номер семьсот тридцать один. Солдат этот погиб в ночь с 22 на 23 июня 1939 года, когда конвоировал семью Доманевских.
  Виктор молчал.
  Поручик сделал знак конвойному, и тот открыл дверь в соседнюю комнату.
  Оттуда вбежал Волчок. С радостным визгом прыгнул к Виктору на грудь, лизал его лицо, руки, счастливый тем, что нашел своего хозяина.
  За собакой, униженно кланяясь всем, вошел У.
- Скажи, есть ли у сына твоего бывшего хозяина, Адама Доманевского, какая-либо особая примета?
- Есть, высокочтимый господин. Шрам на левой руке. Когда он был еще мал, он разрезал себе руку ножом и моему сыну тоже.
- По неосторожности?
- Нет, это у них такая была игра. Они своей кровью написали клятву, что будут братьями и великими охотниками из страны американских хунхузов.
  Негодяй рассудил логично: «хунхуз» значит «красная борода», следовательно, краснокожие индейцы - те же хунхузы.
- Засучите ему рукав!
  Солдат засучил Виктору рукав.
- Присмотрись. Узнаешь шрам?
- Я не так уж стар, и глаза мои видят очень хорошо. Это тот самый шрам, досточтимый начальник.
- Мой сотрудник сейчас напишет, что ты десять лет служил у Доманевских и узнаешь по этой примете их сына Виктора. А ты подпишешь.
  У подошел к столу. Машинка застучала.
- Что же, арестованный, вы все еще будете утверждать, что вы Иван Потапов, а не Виктор Доманевский?
  Упираться больше не имело смысла. Опять потащат в подвал и будут истязать еще страшнее. Положение безвыходное.
  Из соседней комнаты в полуоткрытую дверь тянулись тонкие серые струйки дыма. Там кто-то курил, сидя,- это видно было по уровню дымка. Курил ароматный табак и ждал.
  Волчок опять подскочил, пытаясь лизнуть Виктора в лицо. Виктор прижал к себе очутившуюся у него под мышкой собачью морду. Этот любимый песик - единственное, что после него останется. Его душили слезы. Он поднял руки - осторожно, чтобы не задеть Волчка кандалами,- погладил его.
- Уведите собаку. Я скажу все.
  Волчок завыл, отогнанный от хозяина. Когда он скрылся в коридоре, Виктор позвал:
- У!
  Тот с живостью обернулся, как всегда, горбясь и заискивающе улыбаясь.
- Хочу перед смертью поблагодарить тебя за верную службу. Вот, получай!
  И плюнул ему прямо в глаза. Потом, стараясь говорить как можно спокойнее, бросил по-польски (если уж умирать, так умирать поляком):
- Я Виктор Доманевский. И больше ничего вы от меня не узнаете.
  Средницкий торопливо перевел. Поручик как будто удивился, но тут же вспомнил:
- Ах, верно, ведь вы тоже поляк... И окончили ту же гимназию? Польская гимназия в Харбине одна. В каком году вы ее окончили?
  Зютек переменился в лице.
- В тридцать девятом, господин поручик.
- Если мне память не изменяет, то...
  Поручик порылся в бумагах и вытащил пожелтевший аттестат Доманевского, весь в темных пятнах от могильной земли.
- Тот же класс. Так он - ваш одноклассник?
  Под его взглядом Средницкий побледнел.
- Я с ним никогда не имел ничего общего. Притом вот уже три года я его не встречал.
- Все-таки странно, что вы его не узнали. Ну, да этим мы займемся потом. Дайте ему подписать его показания.
  Средницкий начал искать что-то в папке. Руки у него тряслись. Наконец он достал заранее написанную бумагу. Видно, они были вполне уверены, что Виктор сознается, и уже все приготовили. Ему оставалось только подписью подтвердить, что он - это он и вещи, которые ему сейчас предъявили,- его вещи.
  Ну, вот и все.
  Он снова очутился в своей клетке, из которой обычно выводили только на казнь.
  Ждал.
  За ним каждую минуту могут прийти. Они теперь знают, кто он. Ему известна их тайна, и к тому же он убил двух человек, служивших им. И ему, конечно, вынесут смертный приговор- другого и быть не может. Повесят или расстреляют, а вернее всего отрубят голову. Японцы охотнее всего казнят именно так.
  А если им известно, что Багорный жив? И что тот «толкай» был именно Багорный? Тогда его поведут не на казнь, а на пытки. Будут пытать, пока не вырвут у него хоть слово о советском полковнике, который так подвел их, помешав применить оружие Танака.
  Отвлеченно рассуждая, Виктор предпочитал казнь. После пыток ведь все равно убьют. Но то были рассуждения чисто теоретические, остававшиеся где-то на поверхности сознания, а душа, по мере того как шло время, все больше переполнялась страхом, и все в нем, в Викторе, протестовало против небытия, против окончательного уничтожения.
  Если бы его убили сразу после допроса, когда он был еще истерзан и все в нем как-то оцепенело, он встретил бы смерть как избавление. Но ему дали окрепнуть, пытали его ожиданием, душевными муками. Сознавать, что умрешь,- совсем не то, что ждать смерти.
  Шаги в коридоре стали теперь чем-то невероятно важным. Они поглощали все его внимание. Он знал уже шаги надзирателя и старост, разносивших еду. Их шаги он слушал равнодушно. Всякие другие могли быть вестником смерти. И он, вслушиваясь, спрашивал себя: «Уже?»
  Он не спал. А когда, измученный вконец, забывался иногда сном, сон этот был чуток и беспокоен.
  Чаще всего снилась ему тайга, небо в ярком блеске солнца, майская сочная зелень. Стучали дятлы, свистели где-то рябчики, а он шел с Волчком, бодрый и свободный, углубляясь в девственные, красочные просторы лесного моря.
  Раз увидел он во сне опечаленного тигра, бесхвостого Вана, стоявшего над своей мертвой тигрицей. В бирюзовых зрачках его светились презрение и боль.
  В другой раз он был индюком, рождественским индюком, которому он когда-то, по приказу отца, отрубил голову. Теперь он сам хлопал крыльями и без головы носился по двору, потом перелетел через забор. А мать с крыльца кричала: «Витек, скорее, ради бога, что ты там вытворяешь?»
  Он просыпался, как от толчка. Садился на циновке, не понимая, что с ним, кто он и где находится. Прикосновение к покрытой слизью стене возвращало к действительности - и это было самое худшее.
  Он пробовал молиться, но слова молитв звучали как-то чуждо и словно из дальней дали. Несоизмеримые с его муками, они не приносили облегчения.
  Он старался взять себя в руки, тысячу раз убеждал себя, что из всех видов насильственной смерти, несомненно, самая легкая - когда тебе отрубают голову. Блеснет топор - и конец. Даже не успеешь ощутить боль. Когда шейные позвонки разрублены, нервная система выключается молниеносно. Значит, только одно мгновение... Но мгновение это дышало вечностью, и мысль о нем пронзала трепетом ужаса и непостижимой тайны.
  Виктор постепенно впадал в оцепенение. Ловил себя на всяких инстинктивных действиях, которых потом стыдился,- на том, например, что ощупывает руками затылок или что раздевается после вечерней поверки, чего прежде не делал.
  Надзиратель тоже обратил на это внимание:
- Так, так - сапоги тут, куртка там. Каждый разбрасывает одежду по всей камере. А придут за ним, тогда начинает искать, одеваться - вот и выиграет минутку-другую. Чуточку больше пожить удастся...
  Глаз у надзирателя был наметанный - ведь множество людей, заточенных здесь, переживали то же, что сейчас переживал Виктор.
  От этих слов надзирателя Виктор почувствовал себя как человек, которого раздели и оставили голым на виду у всех. Итак, со стороны уже видно, как он слабеет духом, как понемногу разлагается. Они посягают на последнее, что ему осталось,- на его решимость до конца сохранить несокрушимую твердость.
- К шагам нечего прислушиваться, ты жди, когда услышишь звон в коридоре. За вами приходит один очкастый из конной жандармерии. Он, когда шагает, звенит шпорами.
  Жандарм в очках пришел после поверки. Бряцание его шпор было как похоронный звон. Он повел Виктора пустыми коридорами мимо ряда дверей с окошечками, в которых виднелись глаза, полные ужаса и жадного любопытства.
  Прошли через тюремную канцелярию и караульные помещения. Потом - на другую сторону здания и по лестнице наверх.
  Очкастый постучал, из глубины комнаты отозвался кто-то. Жандарм открыл дверь, пропустил Виктора вперед, а сам остался у двери.
  Виктор очутился в просторном кабинете, где по углам и в закоулках между массивной мебелью прятались тени. Мертво поблескивала бронза канделябров и статуэток на письменном столе. Свет лампы бродил по кожаной обивке кресел, по корешкам книг, тесными рядами выстроившихся за стеклами шкафов, как солдаты на смотру.
  Здесь во всем ощущалась атмосфера одиночества и пахло хорошим табаком. Знакомый запах! Виктор вспомнил дым, тоненькими колечками выходивший из комнаты, соседней с той, где допрашивали его в прошлый раз.
  Виктор стоял ошеломленный. Ему казалось, что он уже когда-то был здесь, что этот кабинет ему хорошо знаком.
- Садитесь, господин Доманевский.
  Голос был гортанный и тонкий, почти женский.
  Это говорил человек в военной форме, стоявший в глубине кабинета спиной к Виктору. Он отложил книгу и подошел к столу. Роста он был среднего, но для японца - высокого. Статный, он и по своему сложению не похож был на японцев - у большинства из них длинное туловище и короткие ноги. Лицо этого человека тонуло в тени - лампа была повернута так, чтобы свет падал на Виктора.
  Военный сел за стол, прислонясь грудью к слегка выдвинутому ящику. Должно быть, в ящике он держал револьвер - что-бы был под рукой на всякий случай.
- Следствие по вашему делу закончено, господин Доманевский,- сказал он, придвигая к себе папку.- Выяснять больше нечего. Вам стало известно об оружии Танака. Вы убили унтер-офицера у Тигрового брода и Долгового здесь, в Харбине. Вы были связаны с полковником Багорным. За каждую из этих вин полагается смертная казнь. Значит, вы заслужили ее четырежды. Так зачем же с вами еще разговаривают - как вы полагаете?
- Вероятно, хотите выпытать у меня еще что-нибудь.
- Нет, мне ваша жизнь известна во всех подробностях. В этом вы смогли убедиться на последнем допросе, а кроме того, вот тут лежит пространное показание доктора Ценгло. Хирурги вообще плохо переносят физическую боль, и Ценгло не выдержал того, что смогли выдержать вы... Кстати, блестящая была идея- допросить вас при помощи духов, не правда ли?
- Очень рискованная затея. Она могла не удаться.
- Э, доктор Ценгло ради остроумной шутки готов и на риск. Вас он своей любовью к шуткам погубил. Не проверил, был ли у Потапова сын. А я знал Потапова еще по Владивостоку, с тех времен, когда мы воевали с Лазо и его бандой. Да, роковая неосторожность!
  Японец перелистал протоколы.
  Значит, Ценгло схвачен! И все началось с того, что Кайматцу во время приема у генерала Яманита услышал от польских промышленников новость о гостившем у Ценгло сыне знаменитого Потапова. Зная, что у Потапова никакого сына не было, он велел следить и так размотал весь клубок.
- А вот еще показания вашего одноклассника Средницкого. Разные подробности о школьных годах и жизни в пансионе у Аннелизы Гренинг. Все сообщил очень обстоятельно - к сожалению, не сразу, а после того, как его к этому вынудили. Сначала он утаил, что на первом же допросе узнал в вас того охотника, который на Сунгари беседовал с госпожой Ковалевой. На втором допросе он узнал в вас своего школьного товарища, но и тут промолчал. А если сотрудник контрразведки утаивает что-либо, это приравнивается к государственной измене... Да, а насчет вас все теперь ясно, никаких новых расследований не требуется.
  Он отодвинул бумаги.
- Повторяю, вы четырежды заслуживаете смертной казни, но ее, конечно, можно совершить только раз. Да и то жаль. Вы мне нравитесь. Я не помню случая, чтобы человек в вашем возрасте... Вам двадцать два?
- Да. Родился в тысяча девятьсот двадцатом.
- Тем удивительнее ваша смелость, сообразительность, мужество. Я восхищался вашей игрой во время допроса. Притом вы человек незаурядной силы. И прекрасно владеете и русским и китайским языком. С японским, вероятно, дело обстоит хуже?
- Да. Я знаю только то, чему нас учили в школе. Понимаю по-японски почти все, но говорю с трудом.
- Пустяки, научиться недолго. Право, я не прочь оставить вас при себе для особых заданий.
  Виктор подумал, что ослышался. Но капитан повторил с ударением:
- Для весьма ответственных поручений.
  У Виктора даже дух захватило. В опутавшей его сети открывались какие-то просветы, указывая выход. Только не выдать себя каким-нибудь порывистым жестом или словом! Нельзя сразу, без сопротивления, пойти на это.
- Я не могу воевать против Польши, господин капитан.
- А я вам вовсе этого не предлагаю. Польша далеко, и для нас она почти абстрактное географическое понятие.
- Да и против Китая тоже. Здесь я родился, у меня здесь друзья. Китай как бы моя вторая родина.
- Понимаю ваши чувства. Но сфера процветания азиатских стран не может существовать без Китая, и будущее Китая - в ней. Этот народ, чудовищно многочисленный, рассеянный по неизмеримым просторам своей страны, никогда собственными силами не освободится от пережитков и не начнет новую жизнь.
Необходимо кесарево сечение. Помощь расы созидателей, расы Ямато. Такова историческая миссия японской империи, понимаете?
  Виктор кивнул головой. «Каждый захватчик приходит с какой-то миссией»,- подумал он. Эх, бросить бы это прямо в лицо сидящему перед ним Ямато!
- Да,- сказал он вслух.- Но я не верю в расовую теорию.
- Это почему? - с живостью спросил Кайматцу, высунувшись из-за тени абажура, и Виктор наконец стряхнул с себя странное наваждение, перестал балансировать между сном и явью. Сейчас ему уже стало совершенно ясно, что никогда он не был раньше в этом кабинете и переживал ранее эту сцену не
наяву, а только в своем воображении.
- Вас что-то удивляет?
  Кайматцу зорко всматривался в него, вытянув ближе к свету выбритую наголо и матово блестевшую яйцевидную голову. У него были тонкие губы, его брови и усы напоминали приклеенные полоски черного меха, а холодное лицо не совсем японского типа отличалось правильными чертами. В толпе его можно было принять за европейца.
- От ваших глаз, господин капитан, ничего не укроется. Да, я удивлен, но это такой пустяк... чисто личное дело...
- Все-таки скажите.
- Видите ли, я много месяцев, даже лет мечтал о встрече с незнакомцем, который меня издали опекал, который в конце концов должен был вывезти меня из Маньчжурии. И когда я воображал себе решающую встречу с ним, я чаще всего видел именно этот кабинет и такую обстановку, как сейчас.
- В самом деле, поразительное совпадение! Ведь наш разговор сейчас именно решающий, от него зависит ваша жизнь. А вашим опекуном оказался Багорный?
- Да.
- И что же, он предлагал вам службу в разведке?
- Нет, он этим не занимается. По его словам, он преподает в каком-то китайском военном училище. А меня он обещал тайком перебросить в польскую армию. Совесть его, наверно, мучила - вот он мне и хотел помочь.
  Кайматцу сделал жест, как бы говоря: «Не верится». А может быть, этот жест означал, что всякое бывает.
- И вы испытываете к нему чувство благодарности?
  Виктор пожал плечами.
- За что? Он погубил всю нашу семью, из-за него я очутился здесь.
- А сам удрал, бросив вас на произвол судьбы. Японский офицер ни за что бы так не поступил. Вот вам и влияние расы... А с Россией вас, кажется, ничего не связывает?
- Абсолютно ничего.
- Я так и думал. Россия была, есть и вечно будет врагом Польши. Либо они вас, либо вы ее... Такого же врага видим в ней мы, японцы. Не случайно Польшу и Японию связывала всегда истинная дружба, а некоторым образом даже и военное сотрудничество. Так почему же вы отказываетесь?
- Я вовсе не отказываюсь, господин капитан, вы меня неверно поняли. Я не самоубийца, не ищу смерти. Сумею умереть, когда нужно будет, но раз вы мне делаете такое подходящее предложение, я принимаю его с благодарностью. Попрошу только, если можно, объясните мне - конечно, в общих чертах,- что вы намерены со мной делать.
- Вы поедете на выучку в Японию. Через год, когда вернетесь из школы Накано, Америка и Англия будут уже окончательно разгромлены. Мы начнем войну с Россией, и оружие секции Танака перестанет быть секретным.
- А вы не опасаетесь всеобщего протеста?
- Ах, люди всегда протестуют, когда их убивают. В особенности если их убивают способом неизвестным, не освященным традицией. Когда вместо обыкновенной палки стали употреблять палку с острым концом, то есть копье, и мушкет вместо лука, это вызывало не меньшее возмущение, но теперь об
этом уже не помнят. Конечно, и теперь покричат о негуманном способе убийства, потом примирятся с прогрессом, а выигранная война остается выигранной. Вас я хочу видеть в тылу врага, командиром одного из лесных отрядов, выполняющих разведывательно-оперативные задания. Надо учесть и то, что, когда мы будем занимать чудовищно огромные области России, нам понадобятся дельные люди на административные посты. Отправляясь туда, каждый из вас повезет в своей сумке назначение на пост губернатора. Я не преувеличиваю. Чжан Цзо-линь был человек довольно примитивного ума. Начал он в прошлую войну как полухунхуз, полупартизан и воевал на нашей стороне, а кончил тем, что стал маршалом Китая и правителем Маньчжурии...
  «Которого вы бомбой разорвали на куски, когда он стал вам неугоден»,- мысленно докончил за него Виктор.
- Для человека, готового на все, разумного и талантливого, открываются неограниченные возможности.
- Позвольте еще раз заверить вас, господин капитан, что я вам очень благодарен и готов к услугам.
- Напишите это.
  Кайматцу пододвинул Виктору бумагу и перо.
  Виктор начал писать эту клевету на самого себя, но после первых же фраз вдруг похолодел при мысли: а что, если все это липа? Быть может, Кайматцу вовсе не собирается послать его в школу Накано? Обманом выманит у него компрометируюший его документ - и казнит. И он, Виктор, только опозорит себя
перед смертью.
- Вы колеблетесь?
- Нет, это совсем не в моем характере. Просто думаю, как получше написать, чтобы поверили в мою искренность.
  Надо было написать это заявление в такой форме, чтобы Кайматцу не мог его никому показать. И Виктор написал, что он помимо воли, вследствие трагичного стечения обстоятельств был посвящен в тайну бактериологического оружия (это казалось ему гарантией - ведь не захотят же они, чтобы таким образом тайна их вышла наружу). Далее он заявлял, что в целях самозащиты совершил поступки, в которых теперь, после беседы с капитаном Кайматцу, глубоко раскаивается и желает загладить их примерной службой в особых отделах под руководством капитана.
  Кайматцу, кажется, был не очень-то доволен текстом заявления, но принял его.
- Вашу искренность мы испытаем. Вы должны отречься от прошлого, от себя самого и всех прежних взглядов, чувств, понятий - они вам были бы помехой. Да, отсечь все окончательно и бесповоротно. Я даю вам добрый совет.
  Капитан поднялся. Встал и Виктор, вытянувшись в струнку. Ведь теперь Кайматцу его начальник, черт бы его побрал.
  Дверь отворилась сама. Появился жандарм, Кайматцу кивнул в сторону Виктора:
- Расковать и - в камеру. В угловом корпусе.
  Очкастый повел его, как вел сюда, но теперь шпоры звенели мирно и впереди была уже другая камера, ночь без страха и ожидания, отгоняющего сон, первая ночь полной душевной разрядки - ведь до утра ему ничто не грозит.



Категория: Лесное море | Добавил: Talabas07 (24.12.2009)
Просмотров: 1363 | Рейтинг: 5.0/1