Пятница, 24.11.2017, 15:39
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Лесное море

8)Часть первая
Ночь видений

  Идет, не касаясь ногами земли. Невесомый, без тела, в одной только астральной оболочке «периспри».
  Яга от кого-то отбивается и визжит, а ему все равно. Как будто он под хлороформом. Над ним наклоняется доктор Ценгло, осматривает его, щекоча своей ассирийской бородой, и бранится по-китайски. Кричит: «Да он еще в сознании. Надо увеличить дозу!» - «Но ты ему ничего дурного не сделаешь? Не сделаешь?» - слышится другой голос. Кто это так горячо за него, Виктора, заступается и в чем тут дело? Ведь аппендикс доктор уже давно ему вырезал. Что же, он намерен резать вторично? Ах, доктор, доктор, вы, видно, здорово подвыпили!
  Рванулся и пошел - только ветер в ушах свистит и духи разлетаются во все стороны. Один пытается ухватить его за шиворот - и валится на землю. Теперь в лодку и на весла! Река несет его стремительно по быстринам своего подземного русла. Мелькают мимо какие-то ходы, пещеры, все сильнее шумит водопад, лодка мчится вниз и разлетается в щепки...
  Он встает. Тишина. Такая тишина, что слышно, как падают капли. С хрустальным звоном мерно дробят они воду подземного ключа. В нее глядится коралловый грот. Все здесь розовеет - свод, сталактиты и конусообразные сталагмиты, огромные груды камней, похожие на развалины усыпальниц...
  Алым кажется и свет восковых свеч, и струи дыма над урной, алеет одежда двух босых лам в низко надвинутых капюшонах, закрывающих лица. Ламы стоят, сложив руки, подле урны и монотонно бормочут: «Ом мани падме хум... Ом мани падме хум...» "
  На черном пьедестале за ними - фигура женщины. Окутанная серебристой вуалью, она сидит неподвижно, по-турецки поджав ноги. Жрица или статуя богини?
- С чем приходишь ты, одинокий юноша? - глухим голосом вопрошает тучный лама.
  Вопрос задан по-польски! Значит, это все только снится ему, Виктору,- во сне все возможно.
- Кто самовольно предстает пред дочерью великого императора Тун-чжи Дади, тот платит за это жизнью. Но богиня милостива к тебе. Говори, какое горе в сердце твоем, что ты хочешь узнать?
- Хочу знать, что произошло в нашем доме, что сталось с родителями. Мы жили в концессии, неподалеку...
- Не объясняй всеведущим!
  Ламы склоняются перед богиней и шепчут, шепчут, вознося руки, словно передавая ей просьбу юноши и моля услышать его.
  И вот с высоты раздается звучный, полный участия голос:
- Мир тебе, Виктор! Милость моя пребудет с тобою. Все узнаешь.
  Из-под приподнятой вуали высунулся тонкий палец. Тучный лама поспешно схватился за него и, словно пронизанный электрическим током, закачался, забормотал:
- Пришел чужой человек не из Срединного государства, хотя он одет и говорит, как китаец. Он потерял своих людей, а двоих убили. Шел один, с пулей в теле и тайной Ниппона. Шел к польскому дому на холме. Знал, что там живет друг, который не выдаст. Вместе были они когда-то в неволе у белого царя. И старый друг не выдал, не предал его. Но рана жгла огнем, рука почернела, глаза застилал туман. И поведал он польской семье то, что хотел открыть другим,- боялся, что умрет и тайна останется нераскрытой. А польский друг его пошел в горы, привел сребровласого человека, и тот увез раненого...
- Этот раненый был Багорный?
- Молчи, молчи! - толкает его сзади Алсуфьев, а Виктор дивится, отчего тот так бледен и дрожит и как он вообще здесь очутился.- Молчи, нельзя прерывать - видишь, он в трансе!
- ...слуга донес. И вот пришли в дом к поляку, допрашивали. Отец выдержал, а мать... Пока ее били, она тоже молчала, но когда стали грозить, что убьют ее сына, не выдержала... Всех погубила. Не остается в живых никто из тех, кто узнал тайну Ниппона.
- Я не боюсь. Скажите мне ее!
  Тучный лама погружает обе руки в урну, набирает горстями дым курений, передает высокому ламе, тот, открыв ладони, выпускает его. Оба смотрят, как дым рассеивается, и шепчут, шепчут непонятные слова «ом мани падме хум»... Вокруг темнеет, все начинает колыхаться, и Виктор чувствует, что ему нечем дышать.
- Еще нельзя. Ты слишком молод.
- А отец мой где?
- В Пинфане.
- Он вернется?
- Из Пинфана никто не возвращается.
- Нельзя ли мне встретиться с Багорным?
- На этом свете - нет.
- Значит, он умер? А я надеялся, что он мне поможет. Ведь из-за него все случилось.
- Никто тебе не поможет. Полагайся только на самого себя. Что ты намерен делать?
- Я должен убить того, кто донес. Он нас погубил - так смерть ему!
- Эй, юноша, смерть уже кружит над твоей головой! Повсюду разослан приказ о розыске Виктора Доманевского. Кто его выдаст, получит тысячу долларов. Не пытайся же спасти отца, не думай о мести. Думай только о себе. Пади перед дочерью Тун-чжи Дади, моли о спасении и все ей скажи, открой самое тайное, самое заветное, как если бы ты стоял перед своим богом. Не ищешь ли ты людей, которые воюют с Ниппоном? Не хочешь ли к ним присоединиться - вот хотя бы к Среброголовому?
- Нет.
- Значит, тебе не дорого благо Китая?
- Китай - не чужая для меня страна. Ведь я другой не знал. Если бы шла война с врагами за свободу Китая, я бы, конечно, пошел воевать.
- А какая же, по-твоему, сейчас война?
- Гражданская. Два лагеря: Чан Кай-ши и коммунисты. А я в политику вмешиваться не хочу.
- Для тебя есть еще один путь спасения: бежать за реку Черного Дракона, к людям серпа и молота, если ты к ним не питаешь ненависти.
- Ненависти к ним не питаю, но и любить их мне не за что.
- Так что же тебе остается, несчастный мальчик? Ведь была у тебя, наверное, своя мечта? Выбрал ты себе дорогу в жизни?
- Не совсем. Другие в нашем классе выбрали: собирались кто на медицинский, кто на юридический факультет, кто в политехникум... А я нет. Не лежит у меня душа к городской жизни. Я лес до страсти люблю. Отец говорил, что мы вернемся в Польшу и там я буду учиться дальше. Я бы мог там стать старшим лесничим.
- Что же, выполняй волю отца.
- Мне надо сперва добыть немного пантов, тогда будут и деньги на отъезд. Я могу пожить у Люй Циня. К нему-то я как раз и иду, но не знаю дороги. Мы заплутались.
  Ламы шепотом совещаются. А капли все звенят. Падают на плечи, на голову, их плеск отзывается в мозгу. Алсуфьев все еще не выпускает его руку, и его трясет, как в лихорадке.
- Ступай берегом реки обратно, по течению, до развилины. От правого рукава идет тропка в горы. Оттуда видна Рогатая сопка. До нее сорок ли. Обойдешь сопку со стороны озера и над последней заводью найдешь фанзу Люй Циня. Там запасись терпением и жди. Придет к тебе друг, подаст цветок пиона с могилы твоей матери. Доверься этому другу. А теперь иди. Один. Твой спутник останется здесь...
  Алсуфьев съежился весь, закрывает лицо.
- Нет, нет. я тоже... Она сама захотела!
- Прочь! Не протягивай рук к божеству, убийца! На твоих руках кровь, кровь женщины.
  Алсуфьев рыдает, упав на колени. Растопырив пальцы, он словно отгоняет рукой что-то от глаз.
- Никогда, никогда... Разве мог бы я убить мою единственную, вечную мою любовь? Я никогда не мог убить человека. На экзекуциях мне делалось дурно. Бумажные тигры смеялись надо мной...
- Человече, ты был с Бумажными тиграми - и еще жив?
- Ох, зачем вы так?.. Я голодал, я был человеком, потерпевшим крушение. Без родины, без средств, без дороги в жизни. Мои знания никому не были нужны. Как долго можно быть у женщины на содержании? А из Кантона писали, что там требуются военные. И что в отряды Бумажных тигров охотно принимают кадровых офицеров Дикого Барона. На борьбу с чернью- так они писали. Тогда из Харбина много людей поехало туда, и я с ними... хотя я был человек другого сорта, и мои однополчане меня и раньше презирали, называли меня «цыпленок» или подпоручик Цып-Цып... Кормили их на убой, платили хорошо,
водки и девок было вдоволь... Они упивались своей властью, и для них полк был как родной дом. Ни над чем они не задумывались. В забастовщиков стреляли, как в фазанов. Даже пари держали, как упадет подстреленный. Я нарушил присягу, сбежал. Став дезертиром, укрывался у Лены. А Лена пела в кафе-шантанах и кабаках. И вынуждена была продаваться. Я больше не мог
делать вид, будто этого не знаю. Приходилось караулить, пока она там с каким-нибудь гостем... Люди, разве можно так жить?! И она сказала: «Я теперь только проститутка, а ты сутенер. Умрем, Павлик...»
- Говори, открой богине все самое тайное, глубоко скрытое.
- Я же и говорю все, как перед богом, неужели не видите? Лена хотела, чтобы это было после обедни, когда мы причастимся. Вышли мы из часовни. А у китайцев был как раз Праздник Лета. Везде цветы, цветы, веселая толпа, детишки с бумажными змеями... Все вокруг радовалось... И мы прошли, держась за руки, через весь город. Спешить нам было некуда. Купили каштанов, Лена отдала торговке все деньги. «Ах, моя красавица, пусть исполнится то, чего ты хочешь! - воскликнула женщина.- Пусть сегодня же исполнится!» Лену очень рассмешило это доброе пожелание. Потом мы лежали в поле. Над нами куст дикого чая пылал яркими красками, и было так тихо, хорошо... Мы с Леной разговаривали - и вовсе не о печальном и серьезном. Болтали о всяких пустяках, которые нам милы, но о которых всю жизнь приходится молчать... Я даже забыл, для чего мы туда пришли. Но когда я увидел, что солнце заходит, мне стало страшно. Лена сама вложила мне в руки револьвер... Ох, будет, будет, не могу больше! Не могу и не хочу!
  Он шатался, как пьяный. Водил кругом безумными, невидящими глазами.
- И ты выстрелил в нее?
- Да. А потом вложил дуло себе в рот... Но как подумал, что голова сейчас разлетится в куски, как разбитый горшок... не выдержал. Это было выше моих сил! Я бросил пистолет и бежал, бежал. А убежать ни от чего нельзя. Вздор, не убежишь!
  Падают отрывистые, бессвязные слова, бьются о своды грота, о сталактиты. Глухими отголосками замирают где-то во тьме.
  Ламы стоят неподвижно. И невидим лик богини под вуалью.
- Кто бы ты ни была, ты - женщина и не скажешь, как они: «Убийца!» Они говорят, что я отсюда не выйду? Что ж, очень хорошо... Видите, я спокоен, совершенно спокоен. Защищаться не стану. Я даже буду вам благодарен, право... Только кончайте разом, вам-то все равно. И так, чтобы я не видел, чем
вы это сделаете!
  Алсуфьев выпрямился, закрыл глаза и поднял голову, словно ожидая поцелуя. Он как-то даже помолодел в эту минуту, казался выше и стройнее. Уже не бродяга, давно небритый, с грязной бородкой, кое-где тронутой сединой, стоял перед ламами. В его полных губах и вздернутом носе не было сейчас ничего шутовского. Печальные козлиные глаза, вихры по обе стороны лысины, похожие на рожки, уже не напоминали фавна... Он снова был взращенный в светских гостиных мечтатель, до ужаса одинокий, и в этот миг словно подставлял лоб для поцелуя своей чопорной матери, желая ей доброй ночи.
  Заколыхалось серебристым туманом покрывало богини, из-под него протянулась белая ручка. Вот сейчас она либо помилует, либо покарает...
  Но ничего не случилось. Все вокруг вдруг замерло.
  Раздается стук. Не о дерево или о камень. Это словно воды с плеском бьются о какую-то преграду или трескаются стекла. Ламы поднимают руки: «Идет третье! Идет третье!» Свечи гаснут. Что-то катится с грохотом, и холодный ветер ударяет в лицо.
  Виктор чувствует подле себя чье-то присутствие. Кто-то легонько касается его волос, чьи-то губы у самого его виска шепчут: «Ничего не бойся, я думаю о тебе».
  Он протянул руки - никого. Руки хватают воздух.
  А там, во мраке, где-то у самой земли стук все назойливее. И Алсуфьев твердит, как заклинание: «Да, да, я хочу, я жду!»
  Огненный шар, мерцая зеленоватым светом, летает, как нетопырь. Вот он поднялся выше, вспыхнул ярче. В тумане вырисовывается какая-то фигура, сгорбленная, коренастая, с лицом белым, как мел. Свет падает на ошеломленное лицо Алсуфьева: это не она, а он!
  А призрак чего-то требует... Губы его шевелятся, но слов не слышно. Наконец удается разобрать, чего он хочет. Выговаривает твердо, по-сибирски:
- Ты прости, Павел...
  Злорадство, и жадное любопытство, и грустная покорность слышны в голосе Алсуфьева:
- Вот теперь ты сам видишь... Значит, есть?
- Есть. Молись за меня. Или ты все еще меня ненавидишь?
  Грусть берет верх над всеми остальными чувствами.
- Теперь это уже не имеет значения, Саша. Когда ты отошел в иной мир?
- В ночь святого Павла.
- Что, это очень страшно?
- Нисколько. На миг точно вихрь подхватывает тебя. Потом освобождение: тело отпадает. Похорони его, Павел.
- А где оно?
- Под Шуаньбао. Иди ущельем вдоль Муданьцзяна до фанзы Третьего Ю. Дальше тебя поведет жена Ю.
  Алсуфьев пробует уклониться:
- Ю куда-то ушел. Я только что был у него.
- Он уже вернулся.
- Но у Ю нет жены. Он старик.
- Он сегодня женился. Похорони мое тело, Павел, и я дам тебе сокровища Дикого Барона. Разве я так тебе противен?
- Ах, Саша, я всегда тобой восхищался. Если и ненавидел, то скорее всего от зависти: ты был такой сильный человек, не знал сомнений, у тебя была цель в жизни.
- Будет она и у тебя. Я дам тебе сокровища Дикого Барона, для того чтобы ты мог заняться исследованиями, иметь лабораторию в Париже или Лондоне, чтобы ты расщепил атом, как мечтал всегда. Ты будешь зачинателем новой, счастливой эры. Похорони мое тело, Павел.
- Похороню.
- А на могиле я явлюсь тебе в прежнем своем воплощении и все тогда объясню.
- Что мне написать на твоей могиле?
- Правду: «Александр Багорный, полковник Красной Армии, примирившийся с богом...»
  Взрыв смеха разорвал тишину. Неудержимого, жемчужного смеха, внезапного, как удар грома, как землетрясение.
  Видение исчезло, мрак завихрился вокруг. Смятение, плач, отчаяние звучит в возгласах на всех языках - по-китайски, по-польски, по-русски.
- Горе, горе!
- Богиня смеется, земля заплачет!
- Очищения, очищения!
  Чьи-то руки, как клещи, хватают Виктора и волокут куда-то. Вот он повис в воздухе, а под ним - чистилище. Смрад идет оттуда такой, что в голове мутится, и пышет адским жаром. Виктор чувствует, что тает, тает, как снеговик на солнце. Исчезают руки, ноги, туловище, голова. И вот уже он стал белым
перистым облачком, плывущим высоко над залитой солнцем, равнодушной землей. Никто там не удивлен, никто даже не замечает его. Одна Тао, глядя в небо, говорит доктору прямо, без церемоний (ведь она в отце видит только товарища):
- А все-таки то, что вы с ним сделали, попросту свинство!



Категория: Лесное море | Добавил: Talabas07 (08.12.2009)
Просмотров: 1658 | Рейтинг: 3.5/2