Вторник, 22.08.2017, 08:10
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Михаил Киреев (Избранное)

Стр. 11
IV

 Она стояла в коридоре, прислонившись к бледно-желтой больничной стене. Не плачет - это уже хорошо. В руках у нее корзиночка с крупными, рдеющими ягодами.

- Только спокойнее. Он жив, - говорит доктор.- Он живет шестой час... А ягоды - это превосходно! Это вы прекрасно придумали. Они такие... жизнерадостные. Будьте и вы бодры. Слезы здесь совсем неуместны... Как ему назвать вас?

- Мы вместе работаем, - говорит женщина (в глазах ее блестят светлые капли). - Мы были дружны с Владимиром... А родных у него нет... Скажите, что пришла Мария с плодово-ягодной станции...

 Доктор слушает ее приятный грудной голос, смотрит на простую, волнистую прическу ее, на корзиночку с ягодами... Мария, Мария - лучшего имени для нее не придумать...

- К сожалению, повидаться пока нельзя. Никакого волнения. Совершенный покой!

- Мне бы только посмотреть на него...

- Посмотреть... Да, конечно... Если он уснул...

 Доктор тихо скрывается в палате и так же тихо возвращается.

- Идите за мною... И - ни шороха, ни словечка! Будьте умницей!

 Мария настороженно переступила порог.

 Одна стена - над белой койкой - залита солнечным золотом. Янтарный отблеск падает на циферблат часов.

- Владимир... Володя! - зашептала она, не удержавшись.

 Доктор предостерегающе поднял руку:

- Тш-ш-ш... Тш-тш-ш...

 «Владимир... Володя...» - повторил про себя, будто запоминая. Эта женщина принесла сюда имя. Живое человеческое имя. Он теперь живой, и к нему вернулось имя. Высокий, чистый лоб, русые пряди волос, светлые, голубые глаза - это Владимир. Теплое имя растеклось по всему его облику, вошло в него, как входит свет в живое растение, в журчащий поток... Владимир, Владимир... Так назвали его с колыбели, с первого дыхания. О далекий, неповторимый шепот матери!.. Словно спохватившись, доктор смотрит на часы. Стрелка показывает 6. Почему только шесть? Хорошо ли заведены часы? Ведь они могут остановиться. Вытащил свои, карманные - на пятнадцати камнях, тонувшие и горевшие, подарок фронтового друга. Звонкая, надежная поступь секунд. Серебряный молоточек неустанно стучит в гранитную толщу времени - все вперед, все вперед! Идет седьмой час.

- Идет седьмой час, Мария... Уже седьмой час.

 Она стояла молча, ничего не слыша. Потом, уже в коридоре, спросила прежним шепотом:

- Он дышит?

- А как же! - Доктор встрепенулся, точно его неожиданно испугали. - И дышит, и видит, и чувствует... У него же бьется сердце! Седьмой час, седьмой час...

- Что седьмой час? Что с ним было? - Женщина еле сдерживала рыдания. - Будет ли он... Ах, будет ли он...

- Прежде всего не надо плакать, Мария. Мы же условились. Слезы сейчас совсем ни к чему... Здесь произошли очень серьезные вещи... Сделана операция в грудной клетке... И, как видите, он живет... у него мужественное, стальное сердце... Мы полны больших надежд, Мария... Надейтесь и вы... Вечером приходите сюда... Да, да, приходите!

- Я приду... До свиданья... Спасибо... Я приду...

 «Но что же будет вечером?.. Как далеко еще до вечера!» - мучительно подумал доктор, провожая взглядом удалявшуюся по коридору женщину.

 Яков Наумович подошел бесшумно.

- Доброе утро, Иван Кириллович!

- Здравствуйте, коллега... Вы,что же, не спали?

- И спал и не спал... Странное бодрствованье... Я и во сне думал о нем...

- О раненом?

- Да, о человеческом сердце... - Яков Наумович потер своей бледной рукою высокий, с залысинами лоб. - Вы простите меня, если получится сумбурно... Но это же удивительно, удивительно! Из бездны, из тьмы времен... тянется невообразимая цепь... от чего-то первозданного, от амебы что ли... Нет, еще дальше... Тянется и тянется... И все выше и выше... И вот стучит человеческое сердце... Куда оно поднимается, в какие выси? Вы прикоснулись нынче к звену этой бесконечной, этой непостижимой цепи...

- Постойте, Яков Наумович...

- Нет, нет, уж вы не перебивайте! Не просто прикоснулись, а связали обрыв... И кто сумеет сказать, насколько это важно... Может быть, решающе важно... Еще раз прошу прощения за неуклюжую, самодельную философию. Во время операции у меня было такое чувство: мы держим концы нити, которой связаны бесчисленные множества сердец... минувших, ныне живущих и будущих... И если не удержим, не свяжем,- случится что-то очень нехорошее, катастрофическое... Дрогнет вся цепь...

- Вам надо отдохнуть, Яков Наумович...

- Думаете, что я рехнулся, ум за разум зашел? Нисколечко! Ясность мысли у меня сейчас поразительная... Я так отчетливо представил себе давеча костер инквизиции в Риме... Не смотрите на меня, как на сумасшедшего, Иван Кириллович... Говорю об инквизиции в связи совершенно разумной... Пылает костер Джордано Бруно... Гениальные мысли о бесконечных мирах... Великое, бесстрашное сердце... И летит оно в огненном вихре, в бесчисленных искрах к этим бесчисленным солнечным мирам...

- Положим, далеко не улетит... Здесь только поэзия...

- О, если бы мне и впрямь частицу таланта, настоящего поэтического таланта! - Яков Наумович обеими руками жадно схватил и затряс руку Ивана Кирилловича. Глаза его, темные и сияющие, запавшие и открытые, вспыхнули тем возбуждающим огнем бесповоротной самоотверженности, который всегда волновал доктора. - О, я бы тогда сложил поэмы о человеческом сердце! Я бы рассказал людям его неописуемую историю. В него вонзали холодное железо, его сжигали на изуверских кострах, его душили удавной петлею, его изводили голодом и мраком, тяжким гнетом и кромешною тьмой, бессмысленной злобой и бессмысленными страданиями... А оно, погибая, опять стучало, опять горело и возносилось... О несокрушимое сердце человека, цветок вселенной!

 Отдышавшись, Яков Наумович приподнял руку. доктора почти к своему лицу:

- Я бы рассказал кое-что и об этой руке... Я бы спел такую песню...

- Моя рука - обыкновенная, рабочая. Как у токаря, каменщика, пахаря... А вам все-таки следует отдохнуть... Надо поговорить в месткоме о путевке...

- И не вздумайте, Иван Кириллович! Ни в коем, ни в коем случае! Вы меня кровно обидите, дорогой, если оторвете теперь от него... - Яков Наумович поглядел на полуприкрытую дверь палаты, голос его понизился до шепота: - Я до конца пройду с ним... Я не оставлю это сердце... Уж вы простите меня!



Категория: Михаил Киреев (Избранное) | Добавил: Talabas07 (05.06.2015)
Просмотров: 120 | Рейтинг: 0.0/0