Четверг, 25.05.2017, 17:26
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Михаил Киреев (Избранное)

Стр. 28
2

 Дружить и работать с Али было радостно, легко, интересно. Чуждый и тени какого-либо зазнайства, простой, дружелюбный, он возвышал своим искрящимся талантом и любое дело, и товарищеский досуг. Мы встречались с ним в Союзе писателей, в редакциях газет и радиокомитете, у знакомых артистов и композиторов, на прогулках в парке и очень часто - в домашнем кругу. Мне памятны наши совместные поездки и маленькие путешествия пешком в кабардинские селения и рабочие поселки. Мы не раз ходили по тропам его юности, по тем скромным и милым сердцу проселочным дорогам и полевым дорожкам, где каждое дерево, каждый кустик, каждый замшелый камень многое говорят душе того, кто провел с ними детские годы.

 Накануне 7 ноября 1940 года мы поехали с Али на Баксангэс. Помнится, что тогда он работал над одним из крупнейших своих произведений - драматической поэмой «Кызбурун» (к сожалению, от нее уцелели только отдельные страницы), и его потянуло еще раз посмотреть на легендарную гору, с которой, по преданию, была сброшена девушка, нарушившая суровый адат. Кроме того, ему хотелось встретить большой праздник с людьми, дающими электрическую энергию огромной округе. Там у него были добрые друзья, уважаемые знакомые, почитатели его таланта.

 Наступили сумерки, когда маленький дребезжащий автобус высадил нас в районном селении Баксан. До Баксангэса оставалось еще двенадцать километров. Мы вышли на осеннюю дорогу, не столько озабоченные, сколько приятно возбужденные предстоящей ночной ходьбой. Над головою - черно-синее, в звездах, небо. Под ногами - темная земля с наезженными колеями и улегшейся пылью. Вокруг - покой дремотных полей. Колосья давно уже собраны, но кажется, что в мягкой тишине еще слышится их шуршание, их настороженный шепот... Кое-где мигают далекие огоньки.

- Не встретится подвода - так и пойдем пешком! - возбужденно говорит Али.

 Ну, конечно, чего же тут раздумывать. Мы идем: полной грудью вдыхая свежий воздух предгорья, вдыхая запахи пожухлых, отсыревших трав и чего-то еще, чем дышит присмиревшая ноябрьская земля. И как-то само собою в памяти зазвучали знаменитые стихи:

Выхожу один я на дорогу.
Сквозь туман кремнистый путь блестит...

 Удивительные стихи! Широкие и прозрачные, как голубое сияние лунной ночи, простые и торжественно-величавые, спокойные и тревожно-волнующие, они, казалось, простираются откуда-то из глубин сердца до высоких прекрасных звезд, до живых, лермонтовских звезд, которые в поэтической тишине говорят друг с другом.

 Хотелось шагать и шагать, идти все вперед и вперед - без устали, без конца.

 Вскоре мы догнали небольшой обоз - подводы, запряженные неторопливыми быками. После взаимных приветствий завязалась беседа с колхозниками-ездовыми. Это были жители селения Кызбурун Первый, возвращавшиеся домой. Что может быть лучше - ведь они соседи Баксангэса.

 Два-три слова - и мы уже на подводе, на мягком душистом клевере, под косматою буркой. Мерно шагают, покачиваясь, быки. Мерно поскрипывают медлительные колеса. От молчаливых, опустевших полей веет покоем и грустью. И по-прежнему сквозь зыбкий туман мигают, поблескивают дальние огоньки.

- А ты помнишь такое? - неожиданно спрашивает Али, точно очнувшись от глубоких раздумий, и характерным для него горячим полушепотом произносит- «Проселочным путем люблю скакать в телеге...» Ну, а как дальше?

 Мы сообща - строфу за строфой - вспоминаем лермонтовскую «Родину»:

...Проселочным путем люблю скакать в телеге,
И, взором медленным пронзая ночи тень,
Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,
Дрожащие огни печальных деревень...

- Нет, эти стихи не на бумаге написаны! - с жаром говорит Али, приподнимаясь, протягивая руку.- Они слились с родной землей, а не с бумагой... Они живут в пашне, в огоньках изб, в холмах и деревьях... Они горят в каждом живом человеческом сердце! Ах, Лермонтов, Лермонтов! Какой же я счастливый, что вслед за тобой могу повторить: «Люблю дымок спаленной жнивы...» Ты слышишь, и впрямь потянуло полевым дымком, тем самым соломенным, лермонтовским.

 Мы не заметили, как спустились в чудесную долину гидростанции. Перед нами сияли гроздья огней, великолепные земные созвездия. Они сияли, озаряя своим голубоватым светом и массивное, строгое здание, точно вытесанное из цельного гигантского камня, и стройные металлические конструкции, покрытые сетью проводов, похожих на длинные ветви сказочного леса, и три необыкновенные трубы, графически прочертившие темную гору от подножия до вершины. Высокий мост над бурливой рекой, кварталы домов городского облика, ровные деревья нового сквера - все выглядело обдуманно прочным, разумным и гармоничным. И дикие камни, громоздившиеся у белопенной воды, казались причастными к мудрому делу человека.

 Распрощавшись с уважительными возчиками, мы не сразу пошли к друзьям Шогенцукова: хотелось еще полюбоваться ночной красотой светлого городка.

 Али увлеченно рассказывал, как создавали Баксангэс, эту зримую поэму Баксанского ущелья, какие неимоверные трудности были преодолены, как обучались сельские люди индустриальному труду. Он с гордостью вспоминал имена бывших табунщиков и пастухов, которые стоят ныне у распределительного щита, умело регулируют работу турбин, тянут линии высокого напряжения. И неспроста, как видно, жители Кызбуруна Первого назвали свой колхоз «Индустриализацией».

- Слово-то какое, ты только вслушайся - «Индустриализация»! В нем железо звенит, машины гудят, огонь пылает!

 Глаза его тоже пылали, озаренные огнем горячей души, и образная речь его лилась не умолкая:

- Баксангэс и колхоз «Индустриализация» - это ворота в Баксанское ущелье. Отсюда начинается путь к Эльбрусу, к богатейшим кладам наших седоглавых гор.

 Перед духовным взором Али вставали величавые образы. Он видел родные вершины не только в золоте восходов и закатов, но и в пламени гигантских заводов, в стальном и бетонном одеянии, в нетленной красе человеческого гения.

 Перелистывая теперь книги его стихов и поэм, на многих страницах находишь отчетливый мотив одной проникновенной песни - песни во славу преображенной земли Кавказа, во славу могучих горных потоков, взнузданных и оседланных волею свободного горца, и многоводный Баксан, брат шумливого Терека, занимает здесь видное место.

Некогда мы не ценили
Яростно плещущих вод.
Ныне, Баксан, в твоей силе
Черпает силу народ.
Ныне цветущей звездою
Стала для всех Баксангэс.
Мчимся мы бурной водою
Недругам наперерез.
Мы не страшимся природы -
Ныне природа наш друг.
Силой Баксана заводы
Загрохотали вокруг*

* Перевод В. Звягинцевой.

 Праздник в светлом поселке мы провели весело и содержательно. Скромные дружеские пирушки чередовались с интересными прогулками, встречами, беседами. Мы поднимались на гору, откуда низвергается по трубам рабочая вода Баксана. Мы опускались в самый нижний этаж гидростанции, где круглосуточно вращаются мощные турбины. Али увлеченно расспрашивал инженеров и техников об устройстве сложных сооружений, о размахе «электрического» дела, о думах и чаяниях людей «командующих молниями». Потом мы шли за реку, к мудрым старикам - хранителям «заветных преданий», к тем, кто уберег в своей памяти трагические картины минувшего.

 Две горы занимали тогда душу поэта: одна заново обжитая, оснащенная разумным трудом свободного человека, бурлящая потоками новой жизни, - гора Баксангэса и другая - на противоположной стороне - безлюдная, молчаливая, будто хранит она какую-то суровую тайну, - гора Кызбурун. Он весь был с первой, с ее живым гулом, с ее сиянием огней, с ее кипящей энергией. Но и вторая влекла к себе его думы: над угрюмыми обрывами, над колючими кустами, казалось, витал еще, подобный облаку, образ несчастной девушки, образ юности, замученной в темные и жестокие времена. Али чувствовал себя в долгу перед своими безвестными братьями и сестрами, тяжко страдавшими и мученически погибшими в глубине седых веков. Это ощущение благородного долга особо проникновенно выразил он в прекрасном вступлении к роману «Камбот и Ляца»:

...Горе прошлых поколений
Я прочел в седых руинах,
Мне мерещатся их тени
На могильниках старинных.
Не курганы сохранились
На долинах у предгорий,-
То в курганы обратились
Наши муки, наше горе.
.....................:
Юность! Мы начнем раскопки,
Мы камней разбудим дрему,
Проторим с тобою тропки
К стародавнему былому.
Мы прочтем слова преданий,
Преисполненных тоскою..
Вот сейчас встает в тумане
Девушка передо мною*.

* Перевод С. Липкина.

 Со страстью подлинного художника познавал Али живую жизнь и одновременно прокладывал тропки к «стародавнему былому», к молчаливым курганам и красноречивым преданиям, и те, чьи взоры давно погасли, чьи стоны давно отзвучали, заново рождались в его строках, написанных кровью сердца.



Категория: Михаил Киреев (Избранное) | Добавил: Talabas07 (06.06.2015)
Просмотров: 258 | Рейтинг: 0.0/0