Вторник, 25.04.2017, 21:34
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Михаил Киреев (Избранное)

Стр. 7
III

 Метнувшись по комнате, Даниловна передвинула на столе пустую тарелку, схватила ложки и опять кинула их в лужицу от пшенного супа.

- Не шелохнись, дочка... Бог милостив, бог милостив!..

 В сенях, задержав дыхание, осторожно положила руку на дверной засов, как только что клала она, впуская Иваниху. Обтертый ладонями многих родных людей, дубовый брусок был железно тяжел и упорист, будто кряжистая сила дедов, напитавшая его своим соленым потом, выгладившая его своими литыми мозолями, неизменно жила в нем, сурово стояла на страже.

- Это ты, кумушка, вернулась? Али сито наше плохо сеет? - спросила она дружелюбным, привычно соседским голосом.

 За дверью хрипло крякнули.

- Кхе-кхе, не кумушка, а кум... Открывай, Даниловна, чего таишься!

 И рука ее дрогнула. За дверью, за этими обветшалыми досками, за этой ненадежной преградой, стоял он - Кирюшка Халдей. Пришел по следу Иванихи... Пришел за Дашей... Ноги у нее подкосились. Дышать стало трудно. Что же делать-то теперь? Задохнуться, упасть к порогу? Или кричать и кричать зарезанным криком, перебудить всех соседей, весь белый свет... И опять встрепенулась ее душа, опять поднялись неистощимые материнские силы. Она заохала, запричитала с умиленной немощью убогой старушонки:

- Кирила Кинстантиныч... Я давно все вынесла... Все сдала, господин начальник... Только две курочки и осталось на дворе... Ох-ох, какое у нас нынче хозяйство! Только две курочки и кудахчут!

- А, ты отворяй - мы побалакаем... Может, послабленье тебе выйдет от коменданта...

 «Отворять... Послабленье... Как же отворять-то? Как можно впускать его?» - И рука ее не двигалась. Не двигался настороженно-тяжелый засов.

 Кирюшка позвякал дверным кольцом.

- Плохо, плохо ты гостей принимаешь, Данилиха. Даже обогреться не пустит...

- Печка-то еще холодная, Кирила Кинстантиныч... Ох, неполадки у нас нынче в дому!

 «Как же холодная, если Иваниха видела сейчас теплый кулеш!» Она говорила, хорошо зная, что Кирюшка не верит ни одному ее слову, что он обязательно войдет в избу и, наверное, будет еще хуже, если она лишние минуты продержит его на холоде, - только разозлит понапрасну. И все же она медлила, придумывая всевозможные отговорки, горько сожалея, что у нее не припасено ни одной, хотя бы малюсенькой, посудины с духовитым самогонным хлебовом.

- Будешь обратно направляться, Кирила Кинстантиныч, беспременно заходи к нам, господин начальник... Будто я не рада такому гостю... Да я последнюю курочку ощиплю... Я всех соседей обегаю, а уж найду, чем погреться! - И, чтобы совсем угодить ему, вспомнила про «формулярную форму». - Я сделаю все, как положено... по формулярной форме!

- Ладно, отворишь - дотолкуемся. Чего там! - Кирюшка грубо стукнул носком сапога по двери.

 Еще немного - и он своротит дверь. «Слышишь ли ты, дочка, эти удары, этот дурной голос?» Пересиливая свою душу, она медленно потянула засов. Дубовый брусок шел тяжело, будто не хотел вылезать из железной скобы, а когда выпал, она почувствовала, что под сердцем у нее оборвалась какая-то живая жилка.

- Заходи, заходи, Кирила Кинстантиныч! - сказала она, отворяя дверь в комнату, с великим усилием перешагивая через порог.

 Кирюшка был широк, краснолиц, важен. На бекешу мышастого немецкого сукна нацеплен рыжий лисий воротник, сразу же перебивший своим сложным, пугающе-враждебным запахом все другие запахи тихого крестьянского жилья. Казалось, все вобрал в себя этот чужой, противный и затаенно-опасный запах: и тошнотную вонь залежалого меха, и нечистые испарения потной, давно не мытой шеи, и ту смесь табачного и самогонного перегара, которая постоянно сопутствовала Халдею. Точно не лисья шкура, а сама замутненная жизнь отщепенца издавала этот изнуряющий, отвратительный дух.

 Кирюшка сел, откинул полы бекеши и начал закуривать, пощелкивая замысловатой немецкой зажигалкой.

- Значит, хозяйство у тебя совсем маломощное? - спросил, надувая сизые щеки, выпыхивая вихлястые колечки дыма.

- Ох, какое наше хозяйство, Кирила Кинстантиныч! Только две курочки по двору и ходят! - обрадовавшись такому далекому от ее беды вопросу, бодро запричитала Даниловна, незаметно переступая в сторону занавески, загораживая своей спиною, своим сердцем эту зыбкую, полинялую защиту, этот беззащитный вход туда, где сошлись все ее радости, тревоги и надежды, где билось, сжималось в смертельном страхе родное сердце.

- Ну-к что-ж, по циркулярному предписанию... по формуляру военного коменданта... твои куры останутся при тебе, - сказал Кирюшка и поднялся с заскрипевшего стула. Благодушествуя, распахнул просторную бекешу, - завиднелись синие штаны-галифе, обшитые по ляжкам вытертой кожей, и прицепленный к поясу тупоголовый револьвер. Будто невзначай провел ладонью по печке.

- Ничего, подходяще натоплена! - И, ухмыляясь, покачал головой. - А говорила, что холодная, нетопленая. Обманываешь ты меня, Данилиха, надуваешь!

- Это еще со вчерашнего, - ответила она упавшим голосом.

- Со вчерашнего, со вчерашнего... Все-то хитришь ты, Данилиха!

 Теперь он перевел взгляд на стол, на две алюминиевые ложки, брошенные как попало в растекшиеся лужицы супа.

- Рано, рано завтракаете! Должно быть, до рассвета поднимаетесь?

 Он взял в каждую руку по ложке и постучал ими друг о друга. Наклонив голову, осклабясь, с любопытством прислушивался к глуховатым, негромким звукам, точно баловался по-ребячьи.

- Кума Иваниха зашла... Вместе с кумою похлебали горяченького...

- Вон какая она ловкая, наша Иваниха, всюду поспевает... Придется побалакать с нею как следует!

 Посапывая, Кирюшка неспеша расстегнул желтую кобуру, с той же медлительностью вынул очень аккуратный, плоский пистолет и, взвешивая на ладони, глядел на него равнодушно-осовелым взглядом.

- Видно, придется побалакать с этой кумою. Видно, придется! - И вдруг тяжко метнулся, рявкнул, разодрал занавеску:

- Дашка, сволочь! Руки вверх! Хальт!

 Упавшая на середину комнаты Даниловна увидела, как распахнулась дверь, как зашаркали ноги в коротких - раструбами - сапогах, как неумолимо уставились на нее черные глаза автоматов, увидела и свою дочь, вставшую над обрывками полинявшего ситца.

 Даша стояла одетая и обутая, точно такая же, какой она была раньше, когда спешила на военные занятия или на уборку колхозной кукурузы. Теплая косынка, потертая стеганка, порыжелые сапоги. Одно голенище было распорото - в прореху виднелась запятнанная полотняная повязка...

- Доченька! - выдохнула Даниловна, неловко поднимаясь с полу, обхватывая Дашины колени. - Да куда же вы берете такую хворую... Да посмотрите, как распухла ее ноженька... Топором, топором повредила намедни... Колола дрова и повредила по нечаянности... В ноги упаду к вам, богом умолять буду, только не трогайте девочку, не забирайте! - Она опять повалилась на затоптанный пол, к грубым, подкованным сапогам, и распустившиеся волосы ее, седые и реденькие, стелились своими прядками по загрязненной дорожке.

- Мама, поднимись! - крикнула Даша, точно ужаленная, и, порывисто нагнувшись, подхватила ее под руки, не отпуская, поставила рядом с собой, перед круглыми глазами автоматов.

 И тогда увидела Даниловна, что Кирюшка все раскидывает и перетряхивает, как рассвирепевший бык-бугай раскидывает кучки сена. Вот он громыхнул крышкою семейного сундука, обитого полосами крашеной жести, и прямо под ноги - в слякотные следы - вывалилась пестрая груда годами накопленного ситцевого добра. Вот упала и беспомощно распласталась шелковая Дашина кофточка, единственная по своей красоте и юной прелести, с золотыми колосьями и синими васильками, перевившимися на рукавах и возле шейки, кофточка, обласканная праздничным солнцем и сиянием майской луны, напитавшаяся невинным теплом молодого тела. И вдруг на эту красу, на этот нежный шелест цветов, на эту юность родную - ляпнулся безобразный сапог. Наступил на живую душу.

- Ворюга! Разбойник! - крикнула она не своим голосом. - Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты!

 Ее ударили по голове, по лицу, ее грубо отрывали от дочери, а она все выкрикивала и выкрикивала с неослабевающей силой:

- Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты!



Категория: Михаил Киреев (Избранное) | Добавил: Talabas07 (05.06.2015)
Просмотров: 97 | Рейтинг: 0.0/0