Суббота, 24.06.2017, 01:29
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Михаил Киреев (Избранное)

Стр. 8
IV

 Она не помнит, как ее оторвали от матери, как скрутили ей руки толстой, грубой веревкой, как бросили в телегу с осклизлыми от сырости грядками.

- Не трогайте маму! Не трогайте маму! - повторяла она, точно в бреду, и все прислушивалась, все оглядывалась в сторону родной избы.

 Сидевшие рядом с ней два немецких солдата угрюмо молчали, выставив автоматы. Зато Кирюшка, пьяно дергая вожжами, бормотал похабные ругательства и злорадно напоминал о «последней квитанции», которую непременно выпишут в районе «товарищу фининспектору».

 Перед глазами Даши тускло отблескивал дождевыми бисеринками широкий рыжий воротник, и запах от него, залежало-звериный, нечистый и сложный, по-прежнему был удушающе отвратителен. Казалось, что он наползает, сочится вместе с грязными, угрожающими словами, что исходит он не только от рыжего меха, но и от бугристого, багрового затылка, от необъятной, сытой спины с жерновами лопаток, одетых мышастым сукном. «Зверь... Скотина... Жрущая и пьющая скотина, - подумала она, отворачиваясь, плотно сжимая рот. - Ни сердца, ни совести, ни жалости... ни красоты... Он же ударил маму... О негодяй, негодяй!»

 Дорога - была тяжкой, ухабистой. Когда колесо попадало в рытвину, телега резко кренилась и вздрагивала, и эта неладная дрожь огненной болью отдавалась в пораненной ноге.

 Один раз она не выдержала - простонала, и тут же устыдилась своей оплошности. Теперь она обязана молчать. Главное для нее сейчас - молчать и молчать. Этот вонючий звериный мех, этот жирный красный затылок не должны услышать ее слабости. Ни за что, ни за что!

 Она смотрела по сторонам - на опустошенные непогодой придорожные кусты и деревья, на разрисованную следами машин однообразную стерню, на отдаленные крыши и трубы с хвостиками утренних дымков. Но взгляд ее то и дело возвращался к окладистому лисьему воротнику, точно таилась в нем какая-то мучительная загадка, которую она призвана разгадать во что бы то ни стало. Топорщатся, слипаясь друг с другом, тонкие, с подпалиною волоски. Мелкие дождевые брызги - туманная осенняя мгла крошечными бисеринками оседают на потускневшей шерсти, извилистыми ручейками ползут на тяжелую спину... Почему он, страшный и омерзительный, сидит здесь, перед ее глазами, сидит, придавливая,ее душу этим неподобающим мужчине воротником, этой беспощадной, тупой спиною, этими прогорклыми, гнусными словами? Почему он так хитро и свирепо охотился за нею, почему связал ей руки, как разбойнику, почему выдал ее пришельцам-врагам?

- Мерзавец, мерзавец, мерзавец! - прошептала она про себя и совсем не заметила, что говорит это во всеуслышание.

- Тпру! - гаркнул Кирюшка, натянул вожжи - обернулся: - Ты у меня поговоришь, сволочь! - Сунул кулак к лицу.

 Она откачнулась и снова выровнялась, зацепив плечом одного охранника. Выкрикивая - «Хальт! Хальт!» - немцы угрожающе зашевелили автоматами, а потом опять успокоились в хмуром напряжении.

 И снова погромыхивала повозка, покачиваясь на ухабах. И снова думала Даша, собирая все силы своей души... Раньше она только стыдилась Халдея, стыдилась его плотоядной наглости, его самодовольной, сальной ухмылки, его свинцово-литых пяток во время купанья, его хозяйничанья в кооперативном дворе. (О, эти дымящиеся кровяным паром коровьи потроха!) Ей неприятно было видеть, как он, бывало, поднимается в президиум торжественного собрания и садится под красным полотнищем с золотыми буквами. Ей было очень неловко, когда он заходил в финотдел и, насмешливо-жадно оглядывая девушек, рассказывал анекдоты с неприличными намеками. Да, ей было и стыдно, и неприятно, и неловко, но почему же она мирилась с этим? Почему она не сказала тогда решительно и громко: это безобразный, это опасный человек! Смотрите за ним, товарищи! Не упускайте из виду!...

 Вспомнив торжественные заседания в районном клубе, праздничные шествия с музыкой и знаменами, Даша погрузилась в думы о минувшем счастливом времени, о тех незабвенных днях, когда она, вольная, как птица, плыла в бурливом и светлом потоке горячих дел, потрясающих событий, великих праздников... Люди распахивали кулацкие межи, поднимались в таинственную стратосферу, спасали товарищей на льдинах холодного океана, героически сражались на неведомом Халхин-Голе, строили новые города и открывали новые земли, и все эти необыкновенные дела и события как-то доплескивались до ее молодой жизни, до ее скромной судьбы... А в эту пору Кирюшка, по-волчьи озираясь, подчищал и подтасовывал обмусоленные квитанции и накладные, морил жаждою тысячные стада овец, чтобы напоить их перед отгоном на заготпункт, а «водяную» прибавку положить себе в карман... Как паук, оплетал он колючей проволокой свою усадьбу на задворках районного поселка, тащил с базы предназначенные колхозам строительные материалы, с непроницаемым видом распивал в укромных закусочных загадочные магарычи и смертно ненавидел агентов и уполномоченных, которые пытались проникнуть в тайну его наживы. Недаром же день и ночь гремел у него на проволоке, протянутой через весь двор, звероподобный кобель... Почему же раньше думала она об этом так мало и так беззаботно? Легкие летели дни, месяцы, годы... А теперь, теперь... Неподвижная, будто каменная, спина отделила ее от прежней жизни...

 Она пыталась представить, что же будет с ней сегодня, завтра, и - не могла. Мысль ее всякий раз испуганно устремлялась назад - к родному дому, в родные места... Вот пустая, остуженная комната со следами погрома, и там - одинокая мама... убитая горем мама. Опамятовалась она или лежит, бесчувственная, посреди замусоренного пола? И некому утешить ее, некому подать кружку воды.. Прости, прости меня, милая мамочка!

 Вот шумит в потемках, что-то предостерегающе нашептывает предгорный лес - второй ее дом. У приглушенного костра сидят на пнях командир и комиссар. Тихо булькает перед ними котелок с зеленым чаем. Говор старших - тоже тихий, раздумчивый. Они толкуют о ней, они никак не могут установить, что же случилось тогда в ночном бою, куда она исчезла в лесной глухомани... Вот подходит Сергей и тоже присаживается к ласковому теплу. «Нет, не может быть, чтобы она перекинулась к ним! - горячится гранатометчик. - Я ручаюсь своим комсомольским билетом, своей партизанской совестью!» А если и он не вернулся в ту ночь? Если остался там, неподвижный, окровавленный?.. Нет, просто нельзя было представить огневого, стремительного Сергея холодным и неподвижным... О той грозовой ночи у него, наверное; уже сложены стихи... Ее имя тоже поставлено в рифму... И еще подходит к дотлевающим углям знакомая фигура - славная Соня Кумахова, широколицая, улыбчивая, полная Соня, милая, задушевная подруга... Они спали с нею в одном шалаше, который почему-то всегда протекал с правой стороны. Во время сильного дождя им приходилось перебираться на левую сторону. Было беспокойно и смешно, а увядшие ветки пахли банным веником... Однажды, в первый год войны, ее и Соню послали сопровождать вагон, нагруженный теплыми вещами для воинов-фронтовиков, - подарок от населения. Вагон был какой-то странный - разлатистый и открытый, напоминавший огромную кормушку. Они лежали на связках стеганок и валеных сапог, тесно прижавшись друг к другу, посматривая на светлые звезды, и всё боялись, что оттуда вынырнет черный самолет и обязательно разбомбит их... Они доехали только до Ростова, а им так хотелось ехать до Москвы... Ни Соня, ни она, Даша, в Москве не были ни разу... Рассказывали, что в метро дует какой-то особый ветерок - легкий и теплый, будто на лугу, когда зацветут травы... Нет, какой-то иной, необыкновенный...

- Ты чего там шепчешь? Опять выражаешься? Она вздрогнула и откинула голову. В глаза ей попали брызги с рыжего воротника.

 Ругаясь, Кирюшка остановил лошадей, соскочил на землю.

- Подожди, ты у меня поговоришь! Ты у меня попляшешь! А ну, слезай, бандитка!

 И она слезла, чуть не поскользнувшись в грязи, растревожив больную ногу.

 Не переставая бормотать ругательства, Кирюшка вытащил из телеги толстую, намокшую веревку:

- Вот она, припасенная! Никуда ты от ней не денешься!

- Не имеешь права! - крикнула Даша, и кровь отхлынула от ее лица.

- Все права тут! Все со мною! - Один конец веревки Кирюшка обкрутил вокруг ее пояса, а другой - привязал к повозке. Потер руки, плюхнулся на свое место, замахнулся вожжами на лошадей, глянул назад:

- Пляши, пляши, еще не так попляшешь!

 Немцы, равнодушно попыхивая трубочками, ухмылялись.

 Веревка натянулась, дернула. Даша едва успела переступить правой ногой, а переступив, чуть не вскрикнула от нестерпимой боли. Но она удержала крик и, стиснув зубы, сделала один шаг, другой, третий... Боль когтистой молнией беспрестанно пробегала от ноги к сердцу, от сердца - к ноге, огненная боль стискивала ее дыхание, звонко стучала в висках, ядовитым потом заливала глаза, но все же она не падала и не слепла, и думы ее метались, и трепетали, как птицы на пожаре. «Скажи им, Сергей, что я не падаю... Вот большая рытвина с водой, а я перешагнула ее... Я не падаю, товарищ командир.... Лошади идут спокойно, и я не отстану от них... Но постойте же, постойте хоть немного!.. Нет, не думайте, что я заплакала, как маленькая... Это дождь заливает мои глаза... Непогожий осенний дождь, а не слезы... Я не заплачу и там, куда везут меня... А что же будет там - какая боль, какие муки?.. Вот еще налитая жижей колдобина... Я перешагнула ее, Сергей... Я все стерплю и перешагну, мой милый... Только потише, потише терзай меня, боль...»

 Все слова, все стоны и вздохи замерли, запеклись на ее искусанных губах, и тихий шепот этих окровавленных губ неслышно стекал на землю вместе с дождевыми струйками: «Я не упаду... Я не упаду... Я не упаду...»

 Пересиливая упорную, несмолкающую боль, оглядывая бесконечные родные поля, она почувствовала вдруг какое-то странное облегчение, будто решила на экзамене задачу, которая долго не давалась ей, мучила своими запутанными ходами. Да, да, теперь все узнают, где и почему она укрылась, как повела себя дальше. «Не думайте обо мне худого, товарищ командир.... Не сомневайся, не сомневайся, милый Сергей... Вы услышите, какой дорогой я пошла... Вот опять ругается полицай... Немцы угрожают мне автоматами... А я не боюсь их, товарищ командир... Я не боюсь их, дорогая мама... Только подуй, подуй мне в глаза, теплый ветерок Москвы! ..»

 Ее повесили на районной площади, на телеграфном столбе с косым упором. Горестные женщины и старики, которых насильно согнали сюда палачи, отчетливо услышали последнее слово истерзанной девушки:

- Я не боюсь вас!

 Почти всегда гудят-поют на просторе бесконечные телеграфные струны. Пели они и над нею, умолкшей, почти неузнаваемой, и долго еще слышали после казни чуткие люди в протяжном напеве проволоки:

- Я не боюсь их... Я не боюсь...



Категория: Михаил Киреев (Избранное) | Добавил: Talabas07 (05.06.2015)
Просмотров: 97 | Рейтинг: 0.0/0