Понедельник, 20.11.2017, 10:41
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 4
Гостей: 4
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Судьба армянская

Стр. 36
3

 Зал был ярко освещен. Шах Сулейман с довольной улыбкой на болезненно багровом лице слушал армянских ашугов, которые, соревнуясь друг с другом, славили шаха своими импровизациями, плавно скользя по коврам в своеобразных ритмичных движениях.

 Тамадой за пиршеским столом был мелик Исраел. Пили большими кубками. Мелик пил мало, но искусно представлялся изрядно захмелевшим и все призывал шаха и советников его осушать кубки один за другим. Так и искрился весельем: пел, танцевал и говорил цветистые тосты.

 Вот он снова поднял кубок за шаха:

- Да не иссякнет твоя власть над нами, премудрый и всесильный шах Сулейман! У малой нации нет иного пути, кроме как, положившись на сильного, признать над собой власть могущественного правителя. Армяне уже начинают понимать, что из соседних великих держав добрее других к ним Персия. И добрее потому, что троном ее владеет всесильный, справедливый шах Сулейман, потомок великой династии Сасанидов! Ты в сердце каждого армянина, шах. Да, да! Они с содроганием думают, что было бы с ними, коли властелином Армении был бы турецкий султан... Правда, ты отдален от нас многочисленными горами и долами, но лик твой и власть ощутимы всюду. В страхе и трепете перед тобой все беззаконное; всякое порождение недобрых помыслов либо умерщвляется в зародыше, либо предается смерти прежде, чем успеет причинить зло и разрушение. Людьми приумножается богатство казны, и, если кто-то из ханов по какому-то частному поводу разрушает пусть хоть одно-единое село, этим он прежде всего пробивает брешь в казне, уменьшает доходы, необходимые для многочисленных государственных деяний. Ты мудр, великий шах, и лучше других все разумеешь, пресекаешь недоброе, беззаконное, потому-то мы и благоденствуем в мире в наших горах. Да пребудет незыблемым твой трон, солнцеликий шах! И да будет милостив к тебе всемогущий аллах и не иссякнет род твой, достойно возвеличивая от наследника к наследнику могущественную династию Сасанидов! В каждом, кто будет наследовать твой трон, да будет твоя кровь!..

 Может, на этом бы и закончил свою речь обычно немногословный мелик. Но, приметив, что слова его доставляют шаху такое же большое удовольствие, как бычку, которому почесывают холку, Исраел продолжал:

- Все, что ты совершаешь, шах, справедливо. И наказание и поощрение. Уж если ты кого велишь вздернуть на виселицу, заточить в темницу, на кол посадить или голову кому отрубить, значит, так оно и должно было быть, и мы все радуемся, что твоей властью из нашего общего тела извлечена заноза, которая, не дай бог, засидись она в нас, причинила бы вред несказанный...

 Шах довольно откашлялся, прочистил горло, оглядел своих приближенных и ударил костлявым кулаком по пуховой подушке, подложенной ему под локоть.

- Наш солнцеликий шах, свети вечно на нашем небосклоне, взирай с добром на доброе, как тебе свойственно, и зло на злое, как ты это делаешь всегда! За твое здоровье! - Мелик пил долго, будто и впрямь хотел до дна осушить кубок во здравие шаха. А в кубке между тем вина было всего ничего..

 Долго звучали песни и наигрыши. Ашуги не иссякали в своей хвале шаху, певцы надрывали душу. Шутками и прибаутками смешил собравшихся шут Геворг. И шах всем этим был доволен, что и в самом деле взирал на собравшихся осоловелым, почти добрым взглядом.

 Пированье длилось до рассвета. Шаха и его придворных поразили не столько ашуги и музыканты, сколько мелик Исраел своим красноречием, умом и смелостью, своим заражающим весельем, остроумием, своей внешностью. А танцует как!..

 Но вот закончился пир, мелик, сложив с себя обязанности тамады и сделавшись очень серьезным, попросил у шаха слова и сказал:

- Да живет шах Сулейман. Когда я, следуя сюда, проезжал через села Бичанаг, Гомри, Норагюх, сельчане, узнав, куда путь держу, просили передать тебе их подарки, как знак смирения перед шахом, и я не посмел отказать им,- мелик посмотрел туда, откуда слуги его уже вносили дары. Это были те отменные армянской выделки ковры, которые он привез из своих запасов.

 Ковры расстелили перед шахом.

- А от меня лично,- продолжал мелик Исраел,- прошу принять двадцать вьюков муки, пять вьюков сухих фруктов, двадцать бурдюков вина, три дойных коровы, трех телков, двух жеребцов и вот этот алмазный перстень. Все в знак смиренной покорности. Над перстнем поработали все славные шаапуникские мастера золотых дел. И каждый старался привнести что-нибудь свое в перстень, который украсит руку шаха-вседержателя. Прими его, всемогущий шах!

 Мелик подал ему на шелковом платке свой собственный перстень. Шах долго рассматривал перстень, словно пытался увидеть работу каждого из ювелиров в отдельности. Затем, с трудом удерживая на тонкой шее свою голову, спросил:

- А чего пожелает мелик?

- Светлейшему шаху здоровья и благоденствия. Ничего другого мне не надо.

 Шах махнул рукой и едва пробормотал:

- Зато я вот желаю, чтобы все эти музыканты остались у меня во дворце. Славно веселят. Не все, правда, но ничего...

 С ужасом переглянулись все, кто пришел с меликом, посмотрели на него с надеждой, как он решит их судьбу.

- Что ж тут сказать? Останутся, коли так угодно благословенному шаху. Слуги - исполнители воли своего господина.- покорно ответил мелик Исраел.

- Так...- прикрыв веки, сказал шах.

 На этом меймандар объявил, что пиршество окончено.

 Едва мелик остался один со своими людьми, те в отчаянии сгрудились вокруг него и наперебой заговорили:

- Само небо на нас обрушилось, мелик... Что будет с нашими детьми, с престарелыми родителями?.. Что станется с нами?

- Чего вы переполошились? Мало что он сказал? - рассердился мелик.

- Сказал, так и завтра повторит сказанное. Оставит нас здесь.

- Того, что пьяный говорит, трезвым он не повторяет...

 Через три дня мелик попросил у шаха позволения отбыть из дворца, надеясь, что по этому случаю ему выпадает новая с ним встреча, и тогда-то он изощрится поведать ему о произволе, чинимом ханом Шарифом, чем настроит шаха против своевольного хана, который после того уж не сможет претворить в жизнь свои коварные замыслы. Однако шах велел повременить с возвращением, и аудиенции не последовало. Все это несколько обеспокоило мелика Исраела, а люди его и вовсе упали духом. Оставалось только обнадеживать, ободрять добрым словом, а то и шуткой...

 Прошло еще два дня, когда вдруг явился меймандар и с подобающим почтением объявил, что велено готовиться к выезду, шах собирается в Мушдару и хочет, чтобы там, в его летней резиденции, повторилось бы пиршество, подобное недавнему.

 Нелегко было разгадать, что скрывается за этим приглашением шаха - не злой ли умысел?..

 Мелик ободрял своих людей, пытался вселить в них надежду.

 В путь выехали после захода солнца. Мелик был в свите шаха, его конь шел слева. И это, надо сказать было великой милостью.

- Что слышно в Армении? - спросил шах и тут же, не дожидаясь ответа, добавил: - Почему твои соотечественники все время неспокойны? А еще говоришь, что я у них в сердце? Пусть бы лучше старались не гневить меня.

- А разве они дали тебе повод гневаться?- вопросом на вопрос ответил мелик, не видя другого выхода.

- Хндзрстан объявил мне войну. Какая же это покорность: заманить в ловушку ханское войско и истребить его до единого человека?

 Мелик Исраел облегченно вздохнул. Он уж было испугался, что шаху стало известно о событиях в Шаапунике, а тогда хан Шариф мог оказаться расторопнее, чем он. Теперь же ясно, что можно наконец осуществить намерение поговорить с шахом о главном.

- Наместник и пророк всемогущего господа бога, великий шах!- спокойно и уверенно начал мелик.- Эта война вовсе не против твоего величества. Люди, они ведь по природе своей терпеливы. И трудолюбивы, как пчелы. Весь день готовы гнуть спину, чтобы выжать из земли побольше. Обращайся, с ними по-божески и дави из них, как мед из сот, все отдадут, до последней капли, и жалить не станут. А растравишь бесчеловечным отношением, посеешь в них смуту, тогда уж, и зная, что, ужалив, сгинут, они все равно будут жалить и погибать!..

 Мелик замолк. Шаху, похоже, его речи пришлись по нраву.

- И что же? Что ты этим хочешь сказать? - спросил он.

- Многое можно поведать. Вот, к примеру, хан Шариф большой любитель враждовать. И в нахичеванских селах, и у меня в меликстве, и по соседству - всюду ищет столкновений. Случается, что доводит дело до больших потерь и разрушений. Так он разорил мои села Сирап, Гомри, Бичанаг, Ариндж, Гладзор. Значительный урон нанес нахичеванским селам Норагюх, Кзнут, Крнан, Дашт и многим другим. Конечно же, опасаясь твоего справедливого гнева, он не осмеливается доводить раздор до крайности, до полного уничтожения и разрушения. Но подумай сам, шах-вседержитель, не злокозненны ли его деяния? Неужто же он не понимает, что, разрушая села и уничтожая народ, он осушает источники, питающие шахскую казну? Хан Алам-Асадулла тоже был неосмотрителен. Да простит великий шах своего слугу за то, что осмеливаюсь давать совет: завоеванной страной разумнее править гуманным отношением, а не мечом. Меч несет опустошение. А кому нужна опустошенная страна?..

- Нет, ты не прав! - не согласился шах.- Народ извечно следует держать в страхе. Стоит какому-нибудь правителю уничтожить виселицы, палачей и темницы, сам же народ и перестанет почитать такого правителя. Не то ты говоришь, мелик!..

 Мелику Исраелу оставалось только сожалеть о том, что шах никак не внял его речам. Он замолк, решив пока больше разговора об этом не продолжать, чтобы шах, чего доброго, не додумался, что только затем он и приехал.

 Однако шах сказал:

- Может, я ошибаюсь?..

- Светлейший шах никогда не ошибается. Просто, может, ветер и стук копыт помешали и не все мои слова дошли до твоего благословенного слуха? Я понимаю, что распускать народ нельзя. Это прежде всего вредно ему самому. Народ должен ощущать сильную власть. Он привык преклоняться перед силой. И конечно же во все времена были и будут виновные в наказуемых проступках. Я только хотел сказать, что если вина одного заслуживает пощечины, а вина другого - топора, то не следует в обоих случаях равно прибегать к топору. Известное дело, что великий, правитель еще более велик, если народ его многочислен. К чему уничтожать безвинных людей, предавать огню и мечу села? Вера - не грех, мудрый шах, вера - это совесть. Ну, а совесть совестью!..- Мелик замолк.

 И шах больше не вызывал его на разговор. Воцарилось долгое молчание, которое никто не смел нарушить. Только кони стучали копытами, и гул этот, отдаваясь в садах за глиняными заборами, производил такое впечатление, словно бы по ту сторону тоже мчался по меньшей мере целый отряд всадников.

 Шах молчал, но думал он только о мелике Исраеле. Подкупали смелость мелика, отвага и особенно рассудительность. Но все эти его качества невольно пробуждали в душе у шаха зависть, и она заглушала чувство симпатии. Такая двойственность мешала шаху выказать определенность в своем отношении к мелику...

 Дорога сейчас шла между скалами, и эхо рьяно множило топот копыт. Это вывело шаха из забытья. Едва выехали из теснины, эхо в тот же миг иссякло, вокруг стало тихо, и шах наконец заговорил:

- Но я то ведь за веру еще никого не наказывал! - сказал он.- И Эчмиадзин, и Татев, и Гандзасар, и много других ваших храмов и церквей действуют?..

- Однако, если хан Шариф в Нахичеване, а хан Алам-Асадулла в Татеве каждый миг могут ворваться в окрестные храмы и творить там все, что им вздумается, народ вправе считать, что это совершается волею шаха из нетерпимости к чужой вере, из вражды к ней.

- Народ прав!- бросил шах. В нем явно снова пробудился властитель, видно оттого, что мелик уж очень был смел в речах.- Мы настигли вас не сломленными и придавленными, чтобы подавать вам руку и сдувать пылинки. Наши народы враждуют друг с другом уже больше полутора тысячелетий... Мы одолели вас ценой огромных потерь и невероятных трудностей. Возьмем к примеру период от времен Аварайрской битвы и до нынешних дней... Сраженного, мелик, надо ровно столько удерживать под пятой, пока не убедишься, что и поднявшись он уже впредь будет жить, как подобает поверженному!..

 Мелик, учуяв, что властелин взыграл в душе шаха, решил промолчать, свести разговор на нет. Но шах не дал ему этой возможности.

- Что на это скажешь? - спросил он.

- Мудрый шах, никакой народ не может жить под пятой. Он уж скорее предпочтет умереть, коли не найдет в себе силы подняться... Победителю разумнее, одолев противника, обезоружить его, поднять из праха и поставить на ноги. Это будет актом гуманности и даст соответственный выигрыш сильному. Я не сомневаюсь, что мудрый шах думает тоже так. Так думал и шах Аббас Первый. Может, я неосторожно растревожил чувствительное сердце шаха, рассердил?..

 Шах улыбнулся одними губами. Мелик не заметил этого. Он продолжал:

- Но как можно ворваться в село, расстроить свадьбу, предать смерти жениха, его отца, мать невесты, а саму девушку увести, солгав, что это шах потребовал ее в свой гарем? Такое тебе понравится, шах?

- Кто это сделал? - с дрожью в голосе спросил шах.

- Хан Шариф.

 Топот копыт снова подхватило и умножило эхо.

 Так было еще много раз: эхо то возникало, то пропадало - они то входили в ущелье, то выходили из него,- пока наконец не исчезло совсем, когда достигли площади в Мушдаре.

 На пиршество были созваны приближенные шаха, а также его певцы и музыканты.

 Армяне опять удивили шаха своим искусством, новыми песнями и наигрышами, хотя в общем-то старались не прельстить шаху, чтобы, упаси господь, не оставил бы их при себе...

 Здесь, конечно, пиршеским столом правил не мелик, но держался он так свободно и оживленно, что персиянин-тамада оставался почти незамеченным. Увлеченные виночерпии то и дело переливали кубки через край. Шах ловил каждое слово.

 Лилось армянское вино обильно, как воды Зендеруда, но больше, чем вино, пьянили касиды Хафиза, Хагани, Руми, Джами, Абул-Фаиза.

 Пировали в саду летнего шахского Буйди. Роскошные палаты воздвигнуты на основании некогда разрушенного, столь же роскошного дворца времен правления Сейфинов. Бескрайние сады раскинулись по обе стороны Зендеруда. Вокруг, где-то очень и очень далеко, они были забраны высокой недоступной каменной оградой. Во всех концах сада насажены цветы. И с какой бы стороны ни веял ветер, он доносил их аромат.

 Мерно шумел спокойный равнинный Зендеруд. В вечерних сумерках, словно бы состязаясь, заливались птицы. Они как бы тоже участвовали в пиршестве.

 Веселье затянулось. Но вот шах пригласил всех во дворец и торжественно наделил армян дарами. Каждому - одежды из лучших тканей Кирмана и Спаана, шитые придворными мастерами. Мелику Исраелу его подарок шах вручил собственноручно. Это была миниатюрная золотая шкатулка, умещающаяся в ладони.

 Глядя в глаза мелику, шах с благорасположением в голосе проговорил:

- Прекрасно, что ты прибыл к нам. Так надо делать почаще!.. А спасение народа армянского в этой шкатулке...

 Мелик примерно догадывался, что содержалось в магической шкатулке. Он поцеловал ее, приложил ко лбу, затем поднял над головой.

 Шах остался доволен....

 Едва мелик оказался один, он раскрыл шкатулку. Так оно и есть, догадка его была верной: на дне шкатулки, на зеленом сукне, лежал миниатюрнейший Коран в золотом окладе. Это было знаком высочайшего доверия.

 Мелик Исраел торжествовал...

 На другой день в полуденный час шах призвал мелика к себе. Он уже был не столь благодушным, как на пиршествах, но и не очень сух в обращении. Усталый, поникший, он все улыбался мелику. И вдруг сказал:

- Послушай-ка, а ты, случайно, не персиянин, изменивший своей вере?..

 Тут уж улыбнулся мелик.

- Или, может, христианин, принявший магометанство? - не унимался шах.

- В родословной досточтимой фамилии Прошянов не было случая измены праведной вере армян, солнцеликий шах. Зато примеров служения ей хоть отбавляй.

 Шах помрачнел.

- Тогда почему же ты знаешь наизусть почти весь Коран? Речи твои то и дело пересыпаны изречениями из него. Только вера в пророка Магомета дает способность столь широко и разумно мыслить, как мыслишь ты, только она открывает доступ к познанию, к глубокому пониманию бытия. Один из мудрецов некогда сказал: «В мыслях отлагается лишь то, что проникает через сердце!..»

- Нет и не может быть человека мудрее самого шаха. Сказанное тобою, великий шах, принадлежит тебе. Твоими устами глаголет сам аллах! Мы обязаны знать законы и обычаи веры великого шаха, под покровительством которого живем и здравствуем; чем больше будем знать и почитать вашу веру, тем глубже она будет проникать в наши сердца, пока не захватит их целиком. Такой исход неизбежен. Необходимо лишь одно условие: доброта и терпимость. Ведь сам Магомет, признавая единую веру, единого бога аллаха, не питал тем не менее вражды к Христу, о чем свидетельствует четвертая сура Корана...

 Шах Сулейман долго и внимательно смотрел в глаза мелику, но в душу его проникнуть не мог.

 В это время вдруг вошел главный визирь. Подавая шаху пергаментный свиток, он покосился на мелика и доложил:

- Письмо от нахичеванского хана Шарифа. Шаапуникские армяне напали на ханское войско, когда те отдыхали после военных маневров. Есть потери, и очень большие...

 Шах, не читая письма, вернул его визирю и вопросительно посмотрел на мелика.

- Не может этого быть! - решительно заявил мелик Исраел.- Хан хочет, воспользовавшись моим отсутствием, убить одним махом двух зайцев. Зная о моем к тебе дружественном визите, он намеренно нападает на мои земли с целью опустошить их и, захватив, расширить свои личные владения, а заодно к тому же надеется опорочить меня в глазах великого шаха!

- Позвать сюда гонца, доставившего послание! - приказал шах.

 Вошел гонец. Увидев здесь мелика, он очень смутился.

- Рассказывай!

 Это единственное слово, выцеженное сквозь зубы шахом, прозвучало так, что у гонца задрожали колени.

 Он повторил то, что было в письме, сказав, что видел «все это» своими глазами.

 Шах снова посмотрел на мелика.

- Поклянись на Коране, что ты не лжешь, утверждая, будто вы поднялись в горы Бичанага с одной только целью провести там военные маневры!- сказал мелик Исраел, обращаясь к гонцу.- И помни, что лжесвидетельство по Корану же и наказуемо.

 И кзлбаш, невзирая на внутренний страх, поклялся голосом, который сам по себе свидетельствовал против него и его клятвы.

- Я, христианин, не дал бы ложной клятвы на священном Коране! - сказал мелик.- Бичанагские горы далеко от Нахичевана. До них ровно столько пути, как если бы дважды пройти из Мушдары в Спаан и обратно, так неужели же ханскому войску не нашлось близ Нахичевана удобного места для проведения маневров и понадобилось взбираться в эдакую высь, к тому же в нарушение запрета шаха входить в пределы Шаапуника...

 Шах перевел взгляд на гонца.

- Солнцеликий шах, разве твое войско не вправе свободно передвигаться во всех концах твоей державы?..

- Как смеешь лаять, пес? То войско не мое, а хана. И действительно, что вам, мало места вокруг Нахичевана? Что за нелегкая погнала в Шаапуник?..

- Так решил тысячник Омар, великий шах... Армяне всегда нападают с гор. Потому, видно, тысячник и хотел поупражнять войско в высокогорье. Для этого нет лучшего места, чем Бичанагские горы.

- Да позволено мне будет сказать, солнцеликий шах: если этот гонец сможет привести из полуторавековой истории наших отношений хоть один пример того, когда армяне нападали первыми, я кладу свою голову ему под меч!.. Он не может этого сделать, и теперь все ясно: мои села разорены и разрушены. Это не первый случай: стоит хану узнать, что я выехал за пределы своих владений, как он тут же учиняет побоище и грабеж. Если мой шах хоть чуть сомневается в истинности моих слов, их можно проверить - достаточно выслать человека. Бью об заклад, что села мои развеяны в прах. Если это не так, рубите мне голову с плеч. За клевету!..

- Хану вовсе неведомо, что ты в отъезде, мелик... - попытался было выгородить своего господина гонец.

- Ты скажи лучше, села и впрямь разрушены или нет? - спросил шах.

 И тут-то уж кзлбаш не смог соврать.

- Разрушены...

- Что же еще надо хану?..

- Просит у тебя позволения наказать армян за дерзость, солнцеликий шах...

- Значит, есть еще села, которые вы не разрушили?

- Есть, солнцеликий шах...

- Этого наглого лжеца, осмелившегося на моих глазах давать на Коране ложную клятву, казнить и голову его вместо ответа на письмо отправить хану Шарифу! - приказал шах главному визирю.

 Кзлбаш было кинулся в ноги шаху, но его вывели...

 Когда приказ шаха был выполнен, главный визирь, докладывая обо всем, вдруг тихо сказал, обращаясь к шаху:

- А следовало ли срубать голову ханскому гонцу, доверившись неверному мелику?..

 Шах пришел в ярость. Он не терпел, когда кто-то осмеливался обсуждать его поступки.

- Это было велением аллаха, и не дело главного визиря задавать подобный вопрос шаху. И самому бы надо понимать, что такое решение справедливо. Армяне уже повсеместно поднимают головы. Казна моя пустеет. Все должно делаться с умом, даже разорение армянских сел.... И за то, что этот злосчастный хан Шариф бездумно сечет головы армян, я велю снести его голову. Нам нужны люди. Только люди дают доход казне. Армян не убивать надо, а склонять к принятию магометанства. Растворить их в нас, а не уничтожать - вот что следует делать. Коли уничтожим, чем жить станем? Армянский мелик понимает все правильно, а шахский визирь никак этого в ум не возьмет.

- Да простит мне великий шах, теперь и я понимаю, сколь справедливым и мудрым было твое решение... А голову гонца я уже отправил с одним из наших кзлбашей.

 Шах сделал вид, что не слышал слов визиря.



Категория: Судьба армянская | Добавил: Talabas07 (24.05.2015)
Просмотров: 325 | Рейтинг: 0.0/0