Понедельник, 26.06.2017, 13:36
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Судьба армянская

Стр. 55
3

 Встреча с армянами-повстанцами ввела мелика Исраела в смятение. Он всячески старался скрыть от хана свое состояние. Но удавалось это плохо. Спасало лишь то, что у хана тоже было что скрывать, и потому он стал многословен, шутил, закатывался фальшивым смехом.

 Причиной взволнованности мелика послужило вовсе не то, что отец Костанд напомнил ему о злых кознях, таившихся в ханском приглашении. Мелик и сам все понимал. Он этого ждал от хана. И ехал сюда с мыслью, что легко не сдастся и, если суждено, умрет, но не позволит унизить себя. Однако думы эти были подспудными, а на самом деле казалось, что все может обойтись. И вот отец Костанд развеял все иллюзии. Теперь мелик уже не мог обманывать себя и выносить лицемерие вероломного врага.

 Каждое слово, каждое движение хана и его придворных сейчас было связано с меликом, обращено к нему. А мелик не слышал их, не замечал. Думал он только об одном: как и откуда Костанд Астапатци мог узнать о его сегодняшнем приезде и о кознях хана? Вспоминал день, когда, собравшись у подножия Болораберда вместе с сельчанами, отец Костанд просил его возглавить их отряд и проучить разбойничье войско хана Шарифа, которое разоряло Вичанаг, Гомри, Сирап. И вот теперь этот священнослужитель уже грозно разговаривает с могучим ханом Нахичевана и его сардаром.

 Мелик думал, а перед ним стояли измученные, обожженные солнцем, обросшие, но полные решимости повстанцы и их предводитель с крестом и мечом. И люди эти вселили в него веру. Веру в будущее. Все опасения, заботы и горести как рукой сняло...

 Мелик очнулся от дум, когда всюду запылали огни и осветили скатерть с яствами. Настроение у него стало значительно лучше.

 Чего только не было подано. Плов с шафраном, обложенный вокруг курятиной; ариса с корицей; шашлыки разных сортов; из мяса дикого барана, бастурма и шашлык в жаровне. А вареные языки и жаренные на вертеле куропатки искусно украшены зеленью и приправами.

 В знак уважения к высокому гостю были поданы и армянские кушанья: вяленое мясо особого приготовления, кололак, жаренные на углях в тонире молодые барашки с красным перцем и чесночной подливкой.

 Вино подавали красное, в красных глиняных кувшинах. Сосуды из цветного стекла полнились всевозможными шербетами, гранатовым вином, густым и темным, как кровь буйвола.

 Придворные сазандары сидели скрестив ноги и с самоуверенностью победивших в состязании мастеров, ждали приказаний.

 Хан и мелик Исраел восседали на широкой тахте, облокотясь на бархатные подушки. Хан казался очень смуглым рядом с белолицым меликом. Глаза у него черные, круглые и подвижные, как у куницы, нос прямой, губы тонкие. На ногах золоченные мягкие сапоги. Одет в атласную, шитую золотом кабу. Вокруг торса дважды обернута голубая ткань, это вместо пояса. На голове чалма из белого шелка и в ней сверкающий алмаз.

 У мелика на лбу глубокие морщины, нос орлиный, взгляд строгий. На голове папаха из дорогого меха, одет в коричневую кабу, длинные, подбитые шелком рукава которой отвернуты и закреплены на плечах, и это придает ему вид приготовившегося к прыжку орла. Подпоясан серебряным поясом с ажурной оригинальной пряжкой. На ногах - сафьяновые сапоги с длинными голенищами. Сам он чуть крупнее хана, и, чтобы это не так бросалось в глаза, хан подложил под себя подушки...

 За спиной у мелика стояли два армянина с копьями. А позади хана - два кзлбаша с топорами на длинных топорищах.

 Главный визирь, сардар, главный палач, судья и секретарь сидели по одну сторону, тарханы и калантары* - по другую. Меймандар сновал из конца в конец и все отдавал распоряжения.

 Хан поднял чашу с вином, и тотчас воцарилась мертвая тишина. Однако говорить он начал не сразу. Держал чашу и на всех пальцах сверкали перстни с драгоценными камнями разных цветов и оттенков.

 Обращаясь к мелику, он сказал.

- Храбрый и благородный мелик Исраел! У нас, арийцев (хан не перс, но считает себя арийцем), есть такая поговорка: «Сосед по дому дороже иного брата» Хан Шариф не уразумел великой мудрости этого речения и дорого поплатился. Великий шах, сочувствуя тебе, отрубил голову посланцу хана Шарифа; хан не пережил этого и помер. Он был еще очень крепким - все пополнял гарем юными женами. Жить бы да жить, а горе сломило несчастного. Я, мелик, решил следовать во всем нашему великому, мудрому шаху и избрал для себя путь дружбы и добрососедства. Хочу, чтобы мы открыто смотрели друг другу в лицо. А потому ты для меня дорогой человек, дорогой гость!..

 Никто, кроме главного визиря, не знал, что задумал хан под видом гостеприимства. И поэтому любезные речи хана в адрес мелика коробили его приближенных. Они то и дело сдвигали чалмы взад-вперед.

 А хан передохнул, собрался с мыслями и продолжал:

- Мудрый и благородный мелик, я с первого нашего знакомства проникся к тебе уважением. Простотой своей и смелостью ты способен устыдить даже такого врага, что и тебя посильнее. Я хочу ответить на твою откровенность такой же откровенностью. Ты знаешь, мелик, что и покорный слуга моего шаха и готов стать пылью под его стопами. Все готов сделать, чтобы и волоска с его головы не упало. И вот, если этот мой шах вдруг бы сейчас, в эту минуту, прислал бы мне приказ немедленно напасть на Шаапуник и стереть с лица земли в границах Нахичеванского ханства это меликство (военачальники, нахмурившись, вытянулись так, словно уже и в самом деле поступил такой приказ и они готовы к нападению), я все равно с честью проводил бы тебя с твоей свитой, как моего гостя, до берега Ернджака, туда, где сегодня кешиш Костанд угрожал мне!..- Хан на минуту замолк, чтобы молчанием этим дать мелику понять, сколь неудобоваримо было то, что ему пришлось проглотить во имя законов гостеприимства.- И там, на берегу Ернджака, пожав твою руку, сказал бы тебе: «А теперь, мелик Исраел, иди и готовься, будем сражаться,- есть, мол, приказ шаха завтра мне выступать в поход на тебя...» Поверь в мою искренность, мелик. Я таков. Но слава аллаху и моему шаху, приказа эдакого нет и, будем надеяться, никогда не последует, а значит, жить мы станем мирно, добрососедски, забыв былые обиды. Будем откровенны друг с другом. И да не будет за душой у нас отточенного ножа наготове.

- Да будем жить в мире. - сказал мелик и чокнулся с ханом, но не выпил.

 И хан отметил это.

- Что, муха в вине! - спросил он так, словно ничего иного и быть не могло.- Саги,- позвал хан тихо. Услышал его только сидящий рядом, но, однако же, тотчас подошел меймандар.- Пусть мелику сменят кубок. И пусть виночерпием станет человек из свиты мелика, для нас обоих.

- Зачем это, хан? - как бы обидевшись, сказал мелик Исраел.

- Чтобы ты был спокойнее, мелик.

 Началось пиршество. Подозрения мелика постепенно отступали. И этому способствовали не только слова хана, щедрое угощение, но прежде всего - желание верить. Мелик жил сейчас большими надеждами, связанными с сыном, который один взял на себя обязанности целого посольства и, испытывая мучения и трудности, действовал в дальних далях, чтобы потом однажды вновь возникнуть на армянской земле подобно голубю из легенды, что явился во время потопа с зеленой веточкой в клюве как вестник спасения отчаявшимся людям, как вестник того, что есть еще суша на земле...

 В ожидании, пока армяне получат весть о возрождении, весть о том, что их земля снова будет принадлежать им самим, надо еще продержаться. А продержаться можно на тех условиях, какие предлагает сам враг, хан Мухаммед-Рза. Если это по каким-то соображениям, нужно им, то армянам - тем более.

 Поэтому, выслушав хана внимательно, мелик сказал:

- У меня и в мыслях такого нет, что новый властитель Нахичевана, благородный хан Мухаммед-Рза, может на словах говорить одно, а на деле быть совсем другим. Я верю всему, что здесь сказано. Что же касается меня, скажу одно: я из рода Прошянов и предки мои - Хахбакяны. В нашем роду никогда и никто не отличался неблагородством. Клянусь честью, что и я не буду вероломен по отношению к соседу, к хану Нахичевана, если он не отступится от сказанного. Если он честен...

 Мухаммед-Рза воодушевился оттого, что сумел внушить мелику доверие к себе. Никто, кажется, не почувствовал, что на самом деле доверие это было не столь уж велико..

 Скорбно запела кяманча в руках краснолицего, тучного старика. Играл он с закрытыми глазами. Только раз приподнял веки, посмотрел на сидящего рядом юношу, который, положив голову на бубен, слушал музыканта. Заметив взгляд старика кяманчиста, он тонкими своими пальцами ударил в бубен и запел. Да как запел. От голоса его растаяла скорбь кяманчи. Все оцепенели. Даже глаза главного палача на миг приобрели человеческое выражение.

 Песня была о страдании юноши-мусульманина, полюбившего девушку-христианку, о том, что судьба не дает им надежд на соединение. И столько чувств было вложено в песню, что казалось, будто он, певец, и есть этот влюбленный.

 Кончив петь, он уставился затуманенным взглядом в одну точку. Тонкие, длинные брови его медленно поднялись. Юноша был словно совсем один. Он думал о чем-то своем.

 Вокруг тоже была тишина. Песня усыпила. Все были умиротворены, будто и розни между ними никакой не бывало.

 «Есть, значит, сила, объединяющая людей, и она делает их человечнее... Эта сила в слове и песне»,- подумал юноша-певец. А люди все еще хранили молчание. Но вот постепенно чары сладкозвучного пения рассеялись. Хан вздохнул, унизанной перстнями рукой ударил по колену и полусерьезно-полушутя сказал:

- Э, Шамси, напрасно я уберег твою голову от топора хана Алама-Асадуллы. Ты и впрямь неверный. Однако жаль твоей красивой головы...

- Голова эта всегда в твоей власти, мой хан, душа - другое дело...

- Я не давал тебе права отвечать мне, Шамси!.. Скажи-ка лучше что-нибудь из Саади, Руми или Джами. Что-нибудь подобающее случаю.

 Шамси встал. Только он умел держаться так, читая стихи. В такие минуты он и сам весь был как песня или стихи. Одухотворенный, прекрасный.

 Названные ханом имена были священны для Шамси. Он знал поэзию этих великих поэтов, в отличие от хана и всех собравшихся, которые знали лишь имена поэтов....

 Шамси читал о девушке, похожей на вновь раскрывшийся мак на вершине горы. Ветры обходят чудо вершину, само, солнце лелеет лепестки. Но вот вершина попадает во власть злых чужеземцев, цветок вырван с корнем, лепестки его, как кровь, алеют на растоптанных травах...

 Шамси читал на чудесном своем языке, тоже похожем на песню, читал и подыгрывал себе на кяманче. Стихи заканчивались мыслью, что пришелец должен быть в чужой стране лишь гостем...

 Шамси кончил, а господин его недоумевал: великий поэт прошлого словно бы сам с ним говорил, клеймил его... Тогда в чем же его величие? Но вслух своих дум хан не высказал.

 Один лишь мелик Исраел разгадал, что юноша читал свои стихи, и смелость его поразила мелика. Он ждал страшной расправы.

 Действительно, скоро прозвучал грозный голос хана:

- Шамси...

- Слушаю, мой господин..

- И все же я ошибся!..

 Шамси понял хана, изобразил на лице недоумение. Хан сдержался. Он только распорядился повеселить гостей.

 Музыканты настроили свои инструменты. Ударил бубен. Заиграли танцевальную мелодию. Затрепетали кисейные занавесы, и из-за них вдруг выступили в танце десять юношей. Пятеро из них были одеты кзлбашами, а другие пятеро - в армянские костюмы. Они танцевали воинственный танец двух противоборствующих сил. Поверженными в «стычках» всякий раз оказывались «армяне». И при этом раздавались смех и рукоплескания в свите хана. И все победно-смотрели на мелика Исраела, словно бы он один выстоял в «битве» и вот теперь можно над ним издеваться. Однако сам мелик тоже смеялся. И больше других. А когда «кзлбаши» победили «армян», он вдруг вскочил на тахту, где сидел хан, заложил руки за свой чеканный серебряный пояс и, заливаясь смехом, оказал:

- Но эти оборванцы-«армяне» тоже ведь кзлбаши, не так ли?

- Конечно! - дружелюбно ответил хан.- Все это для веселья, мелик. Не надо к сердцу принимать!

- Я понимаю, но мне хочется, чтобы мы еще больше и веселее смеялись.

- Что для этого надо? - поинтересовался хан.

 Все остальные тоже с любопытством уставились на мелика.

- Предлагаю, чтобы всех этих ряженых «армян» заменил один единственный армянин!

 Все посмотрели на хана.

- Что ж, я не против,- вынужден был согласиться хан.

- А ну, позови-ка сюда Моцак Арута! - велел мелик одному из своих телохранителей.

 Спустя немного перед танцорами стоял растерянный, длинноногий, длиннорукий, с вытянутой шеей Моцак Арут. Стоял, смотрел на мелика и ждал.

 Мелик сказал ему:

- Ты должен помериться силой с этими танцорами.

 Моцак Арут пожал плечами:

- Как скажешь, мелик. Но я в жизни никогда не танцевал...

 Ему показали несколько движений. И началось. Пятеро кзлбашей по очереди теснили его, а Моцак Арут стоял как пригвожденный. Силища у него, похоже, необыкновенная. И выглядел он при этом так комично, что невольно вызвал смех у присутствующих.

 В последней «битве» к Моцак Аруту первым подошел самый сильный из пятерых и торжественно протянул ему руку. Тот вложил в нее свою ладонь. Кзлбаш начал было сжимать ее, а потом попробовал скрутить. Арут стоял неподвижно, широко расставив ноги, и кзлбаш безуспешно возился с его рукой.

 Но вот они поменялись ролями. И теперь Моцак Арут взял в свою ладонь руку противника. Чуть тряхнул, словно бы для того, чтобы тот очнулся, и сжал. Кзлбаш попытался устоять, но не сумел - приподнялся на носки. Моцак Арут крутанул его руку, она тут же треснула, как сухая ветка. Кзлбаш упал к ногам Арута.

 Воцарилась тишина. Остальные четверо кзлбашей отказались от этого состязания.

 Моцак Арут виновато посмотрел на мелика, как бы говоря взглядом, что, мол, было делать: крутанул, а она сломалась?... И хотя мелик улыбался, Арут ждал наказания.

- Дарю тебе лучшего коня! - сказал хан с такой злобой, словно отдавал приказ о расправе.- Но ты должен также переломать кости и другим четверым...

 Моцак Арут опустил голову, как, мол, можно?

- Что не веселы? - закричал хан.

 Снова заиграла музыка, снова затрепетали в глубине зала занавесы, и бесшумно, как тени, выплыли танцовщицы. В тонких прозрачных туниках, с диадемами в волосах, легкие и плавные, как ветер, они заполнили все нежностью и благоуханием.

 Одна другой прелестнее, танцовщицы пытались завладеть вниманием хана, а он, увы, был очень далек в мыслях и, перебирая четки, думал о своем...

 Долго длился пир. Под конец было решено на следующий день поохотиться в Цовасаре. На этом все разошлись. Хан ушел к себе в спальню, мелика проводили к его шатру, раскинутому чуть поодаль от ханской резиденции.

--------------
* Тархан - чиновник. Калантар - староста, городской голова, воевода.



Категория: Судьба армянская | Добавил: Talabas07 (27.05.2015)
Просмотров: 161 | Рейтинг: 0.0/0