Вторник, 22.08.2017, 15:51
Меню сайта
Категории раздела
Лесное море
И.Неверли Издательство иностранной литературы 1963
Сарате
Эдуардо Бланко «Художественная литература» Ленинградское отделение - 1977
Иван Вазов (Избранное)
Государственное Издательство Детской Литературы Министерства Просвещения РСФСР 1952г.
Судьба армянская
Сурен Айвазян Издательство "Советский писатель" 1981 г.
Михаил Киреев (Избранное)
Книжное издательство «Эльбрус» 1977
Реклама
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Все книги онлайн

Главная » Книги » Зарубежная литература » Судьба армянская

Стр. 74
8

 Мухаммед-Рза срочно потребовал во дворец своего главного визиря, сардара, судью, меймандара, начальника внутренней охраны и главного палача.

- У меня во дворце завелись уши, которые все слышат и доносят армянам,- сказал хан.- То, что у Змеиной горы обезглавили двадцать пять кзлбашей, возвращавшихся из Шаапуника, и то, что наше решение об окружении повстанческих очагов с целью отрезать их от сел армянам стало известно раньше, чем наступило шестнадцатое марта, подтверждает мои подозрения. Есть и много других фактов. Даю вам пять дней. Тебе, начальник внутренней охраны, тебе, главный палач, и тебе, судья. Если за это время вы не обнаружите ползучей змеи в моем дворце, я жестоко разделаюсь с вами... Для чего в доме кошки, если мыши вольготно хороводятся? Тогда хозяину остается запихнуть их в мешок и сбросить со скалы. Верно говорю? - он испытующе уставился на собравшихся.

- Горько слышать, что среди нас завелся предатель,- от имени всех заговорил главный визирь.- Это - предательство вдвойне - и хану и исламу. В таком предателе, не иначе, течет христианская кровь. Невозможно представить себе мусульманина.

- Предчувствие не обманывает нашего мудрого хана,- сказал меймандар.

 Каждый хотел отвести от себя подозрение, и потому все норовили, как могли, клеймить еще не пойманного шпиона, Но хан не дал им такой возможности.

- Решено - пять дней, и предатель должен предстать передо мной! - сказал он и дал понять, что все свободны.

 Выходили, как из дома, где был покойник...

 Ровно через пять дней начальник внутренней охраны, главный палач и судья бросили к ногам хана человека, избитого в кровь.

- Вот эта змея, всесильный хан! - доложил начальник внутренней охраны и гордо положил руку на рукоять меча.

- Кто он? - Хан не признал в изуродованном пытками человеке своего придворного.

- Секретарь, всесильный хан.

- Неужто? - Глаза хана округлились. Он был поражен. И оттого, что не узнал его, и оттого, что предателем оказался тихий и покорный секретарь.

- Как вы это узнали?..

 Начальник внутренней охраны самодовольно улыбнулся, но ничего не сказал.

- Вон значит, что? Это ты, змея, передаешь армянам наши тайны? - закричал хан.

 Секретарь едва заметно отрицательно качнул головой.

 Начальник внутренней охраны перехватил взгляд хана и снова довольно улыбнулся.

- Увести его и содержать так, чтобы не издох,- приказал хан.

 Секретаря увели.

 Хан обратился к главному палачу:

- Как думаешь поступить с ним?

- Предатель будет казнен на дворцовой площади. Я самолично брошу его на плаху, снесу ему топором голову и потом вздернем на центральной площади, по отдельности голову и туловище, на страх всем, чтоб впредь никому не вздумалось предавать.

 Хан не одобрил палача. И вообще промолчал. Он думал. А палач и судья боялись дохнуть, чтобы не рассердить его.

- Ты, однако, совсем отупел! - Хан презрительно посмотрел на главного палача.

 И тот только что не сказал: «Да, мой господин, я туп». Но на лице у него была такая глупая ухмылка, что она сама по себе подтверждала сказанное ханом.

- Во-первых, ни к чему нам здесь зловоние и мухи, а во-вторых, так убивают воров. Что скажешь, судья? Как, по-твоему, следует расправиться с предателем?

- Я скажу так, всесильный хан! - не раздумывая, выпалил судья.- Сначала надо выжечь ему на людях один глаз, а через несколько дней - второй. Потом, спустя еще день-другой, отрезать уши, которыми он слушал наши тайны, и вырвать язык, коим он эти тайны передавал врагу. Затем четвертовать его. Такая казнь подходит предателю. И к тому же она отобьет охоту у всех непокорных задумывать что-либо против хана.

- Что ж, подобная расправа не нова, но справедлива.

 Судья воодушевился.

- Я должен сказать еще нечто,- продолжал он,- о чем мой мудрый хан, очень занятый другими важными делами, не имел времени подумать. Дело в том, что в чем-то интересы христиан и мусульман иногда смыкаются. В таких случаях мусульмане становятся для нас опаснее гяуров. Народ всегда надо держать в страхе, чтобы его мозг был занят только одним: как уберечь свою жизнь. Запуганным народом легче управлять. Поэтому такие казни надо совершать в городах и селах. И почаще. Причем не всегда это должен быть великий грешник. Страх бывает сильнее, если у человека мелькает мысль, что и невиновный может оказаться на плахе. Я думаю так, всесильный хан, твоя воля решить, сколь я прав.

 Хан молча внимательно выслушал судью и затем сказал о своем:

- Ну, вот что: отправляйтесь-ка и распорядитесь: пусть глашатай оповестит, в чем грехи предателя и когда назначена казнь...

 Судья решил, что слова его пришлись не по душе хану. И еще ему показалось, что молчание хана было знаком презрения к нему. Судья покинул дворец с тяжелым настроением. Но в тот же день главный визирь вызвал судью и объявил, что хан назначает его своим первым назиром.

 ...Зловещий голос глашатая сначала очень четко прозвучал близ дворца. Потом, удаляясь, он словно бы заглох.

 Голос этот, казалось, пригвоздил слугу Парвизии к каменным плитам лестницы, когда он нес жаровню с углями в спальню хана. Жар огня, который до этого обжигал только лицо, обдал вдруг все тело. Однако пот, выступивший на его гладком лбу, был холодным как лед.

 Парвизи словно пьяный вошел в спальню, поставил жаровню на ковер, поближе к тахте, и стал, опустив голову. В глазах огонь, и лицо в огне.

 Хан широко зевнул, потянулся.

 Войдя в помещение для слуг, Парвизи попросил товарища заменить его, а сам, сказавшись больным, лег и укрылся с головой. В ушах все еще звучал крик глашатая, а в глазах рисовалась картина: окаменевшая людская толпа, палачи в красном, хан со своими назир-визирями. И секретарь. Дымится выжженный глаз, а тот, другой, который выжгут потом, через три дня, уставлен, на него, на Парвизи...

 Бедняга заткнул пальцами уши и закрыл веки. Но ни голоса глашатая не смог заглушить, ни страшная картина не исчезла из глаз. Парвизи забылся. Ему показалось, что он вскочил и выбежал из комнаты. Углубился в сад. Все дальше и дальше. День был не солнечный, но снег таял. И было слышно, как он тает... Все было слышно - и чириканье птиц, и карканье ворон, и далекий вой шакалов, и еще какие-то шумы. Парвизи слышал все это, но ничто не заглушало леденящий голос глашатая, который раскалывался в ушах, как стекло, и острые его осколки резали самое сердце. И ничего-то он не видел, ни зимних полей, ни гор. Перед ним стоял секретарь, и палач уже готовился к новой пытке... И хан... Довольно воззрился в дымящийся глаз секретаря. И главный визирь, сомкнув ступни своих кривых ног, стоит рядом, пряча улыбку в желтой бороде и в уголках губ ту самую улыбку, которая появляется у него только в присутствии хана. Тут же торчит столь же громадный ростом, сколь и толстый, меймандар, красномордый, чернобородый, с круглыми немигающими глазами, разодетый так, словно на праздник пришел. И начальник внутренней охраны тут, со своим непомерно выпяченным животом, нос как крюк, за поясом кривой ятаган. А усы особенные - на выбритом лице узкой полоской окольцовывают подбородок, почти соединяясь. Главный палач и без усов и без бороды. Ремесло не позволяет ему эдакой роскоши: при ударе топором по шее приговоренного борода, будь она у него, может испачкаться. Сейчас у палача на бритой, круглой, как арбуз, голове только вращающиеся, как челнок, глаза.

 Здесь же и шейх ислама, длинношеий, с узкими плечами и маленькой головой в большой чалме. Бороденка у него редкая, но до самого живота, эдакой плетью висит. А на животе сложены руки, и в них четки черными зернами. Шейх так увлечен предстоящей казнью, что костлявые его пальцы не играют четками.

 Кого только нет в толпе беззаботные калантары, тарханы. И народ, который согнали сюда силой. Народ в беспокойстве, но вопросов о том, за что так мученически убивают человека, никто не задает. Просто все в ужасе от сознания, что человеку можно выжечь глаза, четвертовать...

 Весь напружиненный, Парвизи шел к месту казни. Ему только чти исполнился двадцать один год. Кровь в нем кипела, и он не испытывал нужды в оружии. И без меча может с легкостью снести голову хану. Хану, который осквернил его юность, унизил его гордую молодость... А потом Парвизи с тем же удовольствием снесет головы и всем прислужникам хана.

 Напрягши ноги и сжав руки в кулаки, шел Парвизи. Он все ускорял шаг, но расстояние не уменьшалось, и потому придворные, хоть они и видели, как стремительно он идет, не обращали на него никакого внимания.

 Солнце почти совсем зашло. Стало холодно, облака плыли низко, словно касаясь земли. Но вот вдруг, будто прямо из-за облаков, возник человек и встал перед Парвизи. И Парвизи узнал его. Это был известный всему Нахичевану ткач. Он ткал для хана лучшую в мире парчу. Именно через него Парвизи передавал армянским повстанцам на Змеиной горе все, что доводилось ему узнать о тайных сговорах при дворе хана.

- Что нового, мастер Овсеп? - с печалью в голосе спросил Парвизи, очень обрадованный этой неожиданной встречей.

- Что тут происходит? - вопросом на вопрос с тревогой спросил ткач.

- Все для меня кончено, мастер Овсеп... Последние события вызвали у хана подозрение, и он приказал в течение пяти дней разыскать шпиона. И вот нашли... Секретарь был такой добрый, умный человек. Он умел так говорить... Хан даже иногда прислушивался к нему. А он выражал свое отношение к тем, кто любит рубить мечом, довольно определенно. Вот почему, когда истекли пять дней, ханские люди отдали его в жертву.

- И он не пытался оправдываться?

- Не мог. Его столько били, так истязали, что он уже не мог говорить. Ему легче было умереть, чем оправдываться. Да и эти назир-визири не дали бы ему оправдаться; истекали назначенные ханом пять дней, и им во что бы то ни стало надо было найти виноватого.

- Я, как услыхал голос глашатая, - сказал ткач,- сразу почуял беду. Весь день сновал вокруг дворца, все искал тебя. А для отвода глаз приносил все новую и новую парчу для жен хана. Потом мне сказали, что ты нездоров. Счастье что встретились. Тебе надо немедленно покинуть дворец, Парвизи. Я у себя в мастерской так тебя спрячу, что никто не дознается, а потом, когда станет потише, переправлю на родину. Боюсь, что этой казнью все не кончится.

- Я не могу. Получается, что вместо меня убьют невиновного человека!..- Парвизи вдруг очнулся.- Это чудовищная несправедливость, мастер Овсеп! Я должен...

- Ты сошел с ума, Парвизи. Он почти мертв. Сейчас его уже ничем не спасешь. Да и не молод он - свое отжил. А у тебя все еще впереди!.. Пойдем. Я дам тебе переодеться, останешься у меня, научу, как из нитей ткать весну и, живя в холодной зиме, ощущать весеннюю прелесть... Не делай глупости, Парвизи.

- Глупости?.. Ну, а как быть с человечностью, мастер? Нет, это немыслимо, жить, сознавая, что вместо тебя пал жертвой невинный. Все равно моя жизнь разбита и я сломлен настолько, что никогда уже не смогу ощутить ни весны, ни счастья...

 Туман вдруг рассеялся, и они увидели, что стоят у калитки в дворцовой стене. Парвизи, в тревоге, чтобы ткач не настоял на своем, поспешил подать ему руку и сказал:

- Я не жалею о том, что совершил!

И он быстро вошел в калитку...



Категория: Судьба армянская | Добавил: Talabas07 (29.05.2015)
Просмотров: 196 | Рейтинг: 0.0/0